Трансформация образа войны  

Война есть продолжение политики насильственными средствами. Люди гибнут, это не очень хорошо. И надо нанести ущерб, чтобы доказать свою силу.

 

Книга: Война в Средние века

 

Война в Средние века

Филипп Контамин

Война в Средние века

ФИЛИПП КОНТАМИН И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

Филипп Контамин, родившийся в 1932 г., принадлежит к старшему поколению французских историков, продолжающих традиции того направления во французской историографии, которое иногда называют «новой исторической наукой». Основоположниками этого направления были хорошо известные ученые Марк Блок и Люсьен Февр, но здесь нелишне напомнить, что их вдохновителем являлся Анри Берр, основатель школы исторического синтеза и автор философско-исторического и методологического труда «Синтез в истории», изданного в 1911 г. Исходя из принципа плюрализма, то есть множественности факторов исторического развития, в отличие от характерного для марксизма монистического взгляда на историю с выделением одного определяющего фактора – экономического, он полагал, что историческое исследование должно было охватывать самые разные стороны жизни общества. Правда, его мечта о некоем всеобъемлющем историческом синтезе оказалась нереализуемой на практике, но важно то, что стремление к такому синтезу, пусть даже и в ограниченных масштабах, стало характерной особенностью историков нового направления.

Предлагаемая читателю в русском переводе книга Ф. Контамина «Война в Средние века» – это не просто история военного дела, а история войны как важнейшего фактора жизни средневекового западноевропейского общества в самых разных ее проявлениях и последствиях. Многие исследователи обращались к событиям военной истории Средневековья, но никто не пытался дать комплексный анализ войны как феномена социально-политической и духовно-религиозной жизни. Именно поэтому труд французского ученого уникален, его книгу переводят на разные языки, а теперь с ней сможет познакомиться и русскоязычный читатель.

Использовав огромное количество самых разнообразных источников, Ф. Контамин осуществил исторический синтез по двум основным направлениям. Он представил богатый материал по истории войн в европейских странах и проанализировал многие связанные с этим проблемы. В книге дается и классический материал по истории оружия, и оригинальный анализ средневековой тактики и стратегии, которыми прежде историки военного дела всегда пренебрегали, считая, что, по сравнению с античностью, их практически не было в Средние века. Ф. Контамин обращается и к таким редким, но важным темам, как «история мужества», считавшегося главной добродетелью воина, как проявления войны в церковной и религиозной жизни. Иначе говоря, его труд охватывает и сугубо военные, и социальные, и политические, и духовно-религиозные аспекты войны в Средние века.

Интерес к феномену войны в широком историческом плане возник у Ф. Контамина неслучайно. Будучи прежде всего исследователем позднего Средневековья, т. е. XIV-XV вв., он долгое время занимался изучением Столетней войны между Францией и Англией. Круг проблем, которые рассматривались в его работах, посвященных этой эпохе, очень широк. Как говорил сам Контамин, в его книгах предстает «отнюдь не Франция крестьян и деревень, не Франция клириков и монахов, купцов и ярмарок, ремесленников и цехов, но Франция, также очень реальная, войны и дипломатии, государства и его слуг, знати и власть имущих». Ученого особенно интересовала история дворянства, остававшегося «ферментом свободы» и «главной или, по крайней мере, центральной фигурой на социально-политической шахматной доске». В связи с этим он обращается и к эволюции рыцарства в позднее Средневековье, полагая, что говорить о его неизбежном закате в XIV-XV вв. во Франции, как обычно делают историки, преждевременно.

Привилегированное место среди тем, которыми ранее занимался Ф. Контамин, принадлежит истории повседневной жизни во Франции и Англии в эпоху Столетней войны, преимущественно в XIV в. После всестороннего анализа условий и средств существования в обеих странах Контамин пришел к выводу, что по образу жизни, мировосприятию, социальной организации и другим «параметрам» эти народы были очень близки. И их родство, по мысли исследователя, отчасти объясняет, хотя и не оправдывает, завоевательные амбиции королей. Занимаясь историей XIV-XV вв., которые, в отличие от классического Средневековья, не пользовались вниманием историков-медиевистов, Ф. Контамин поставил вопрос, можно ли отнести эти столетия к «настоящему» Средневековью, или следует внести коррективы в периодизацию. Характерно, что веские аргументы в пользу своих выводов о том, что речь должна идти о продолжении Средневековья, он находит благодаря внимательному анализу идейных основ войны и мира.

Впрочем, Ф. Контамина всегда больше интересовала война как важнейший фактор человеческого существования в Средние века. Итогом его многолетних научных изысканий и стала написанная в 1980 г. книга «Война в Средние века».

Ю. П. Малинин

ПРЕДИСЛОВИЕ

За последние годы появились великолепные обобщающие исследования на французском языке о войне как явлении, армиях как античности[1], так и Европы в Новое время[2]. О Средневековье подобных работ не существует, и первейшей задачей этой книги стали заполнение лакуны и, в соответствии с правилами серии «Новая Клио», предоставление в распоряжение читателей достаточно богатой библиографии, раскрытие общих черт военной истории Средневековья, наконец раскрытие некоторых тем более конкретно, поскольку они либо стали предметом современных исследований, либо, по нашему мнению, достойны более пристального внимания.

Конечно, тяжкий труд – пытаться охватить сразу, в одном томе, период свыше десяти веков, на протяжении которых война заставляла почувствовать свое присутствие. Мы охотно приняли бы на свой счет замечание одного исследователя: «Ни один ученый не может надеяться на то, что он освоит все источники о столь пространном предмете на протяжении тысячелетия»[3]. Тем более, что средневековая война представляла собой целый мир, в котором сочетались как каноническое право, так и заступнические надписи на мечах, как техника конного боя, так и искусство лечить раны[4], как использование отравленных стрел[5], так и питание, рекомендуемое бойцам[6]. Одним словом, предмет требует рассмотрения с разных сторон, если мы хотим осмыслить его в полном объеме: воинское искусство, вооружение, набор в армию, состав и жизнь армий, моральные и религиозные проблемы войны, связи между феноменом войны и социальной, политической и экономической средой. И при этом необходимо соблюдать хронологию (понимаемую скорее как различие «до» и «после», чем как последовательную цепь событий), которая, как нам кажется, значит для истории столько же, сколько перспектива в классической живописи.


Но как можно ограничить поле исследования? Как, в частности, не начать с начала, т. е. с исчезновения Западной Римской империи и образования варварских государств? Как не закончить концом, т. е. первыми постоянными армиями, ландскнехтами, артиллерией, бастионными фортификациями?

Отметим, однако, что исследование будет иметь определенные географические рамки: не только византийский и мусульманский мир будут оставлены в стороне, но в границах самого латинского христианства наше внимание будет сосредоточено на Франции, Англии, Германии, Италии и Иберийском полуострове. Сходным образом в книге не будет затронута война на море, рассказ о которой был бы уместен в истории кораблей и флота.

Определенная таким образом тема все равно остается пространной, слишком пространной. Нужно было выбирать, часто указывать только на основные тенденции, ограничиваться то здесь, то там простым обзором. Автор примирился с такой постановкой вопроса, стараясь только, чтобы краткое изложение, скорее смелое, чем оригинальное, и часто болезненные сокращения не помешали читателю охватить тему во всем ее многообразии.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОБЩИЙ ВЗГЛЯД. ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ ВОЕННОЙ ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

ГЛАВА I

ВАРВАРЫ (V-IX вв.)

После вторжения германских народов в период с IV по VI в. и образования королевств варваров сложились новые институты власти, а наряду с новой организацией общества утвердились и новые жизненные ценности. При этом неизбежно изменились представления как о самой войне, так и о способах ее ведения. Последствия этих перемен будут ощущаться на протяжении столетий и даже, в некоторых отношениях, до конца Средних веков. Как, почему, в какой степени то, что можно назвать военным искусством варваров, превзошло военное искусство римлян?

1. ПАДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ: ВОЕННАЯ ПРОБЛЕМА

«Во-первых, следует знать, что злобный вой племен отовсюду тревожит Римскую империю, и коварные варвары, спрятавшиеся в естественных укрытиях, осаждают ее границы со всех сторон»[7]. Так неизвестный автор трактата «О военном деле» (De rebus bellicis) описывает положение Римской империи (Romania) к 366-375 гг. Судя по посланию св. Иеронима, при жизни следующего поколения ситуация еще более ухудшилась: «Я не могу без содрогания перечислять все бедствия нашего столетия. Вот уже более двадцати лет на землях между Константинополем и Юлиановыми Альпами каждый день льется римская кровь. Скифия, Фракия, Македония, Дардания, Дакия, Фессалия, Ахайя, Эпир, Далмация и обе Паннонии стали добычей готов, сарматов, квадов, аланов, гуннов, вандалов, маркоманов, которые их опустошают, терзают и грабят»[8].

Падение Рима было отсрочено на полвека благодаря победам над западными и восточными варварами во второй половине III в., уходу из Дакии и Декуматских полей, сокращению границы (limes) Северной Африки и реформам Диоклетиана. Но с середины IV в. рейнская граница трещит под напором франков, аламаннов и саксов. Следует признать, что Юлиану (в сражении при Аргенторате в 357 г.) и Иовину (в сражении при Скарпоне в 366 г.) удалось стабилизировать ситуацию, но они не смогли помешать франкам окончательно обосноваться к югу от устья Рейна, в Токсандрии. Затем, с 407 г. войска Империи покинули Британию, оставив бриттов жить «по их собственным обычаям, не подчиняясь римскому праву»[9], и в одиночку отражать нападения саксов, пиктов и скоттов. Начиная с 413 г. вестготы, которые в 376 г. переправились через Дунай и заняли Балканы, а потом двинулись в Италию, прочно осели на юго-западе Галлии, в районе Нарбонны, Тулузы и Бордо. В 418 г. патриций Констанций заключил с ними мирный договор, дав разрешение поселиться здесь. После 409 г. значительная часть Испании ненадолго оказалась под властью аланов и вандалов хасдингов и силингов, но прежде всего гораздо дольше здесь господствовали свевы. В то же время аламанны поселяются на территории современных Эльзаса и Пфальца. Между 429 и 442 г. вандалы захватили самую богатую, восточную часть Северной Африки. При жизни одного поколения, с середины V в. по 484 г., вестготы подчинили себе всю Испанию, за исключением королевства свевов на северо-западе, а также юг Галлии, в то время как натиск франков, бургундов и аламаннов уничтожил остатки римского владычества в остальной Галлии. И, наконец, Италия, пережив в 476-493 гг. иго Одоакра, покорилась королю остготов Теодориху.

Падение Римской империи не везде было окончательным. В 533 г. Юстиниану удалось вернуть часть Северной Африки; эти земли были утрачены только в начале VIII в., на этот раз захваченные арабами. В Испании борьба за возвращение территорий ограничилась лишь районами Кадиса, Кордовы, Малаги и Картахены. Впрочем, с 629 г. последние признаки византийского владычества там исчезли. Между 536 и 554 г. к византийским владениям вновь была присоединена Италия, но уже с 568 г. вторжение лангобардов привело к падению римского мира. К концу VI в. Восточная империя еще контролировала там узкую полосу территорий от Равенны до Рима, надвое разделявшую полуостров, а также Сицилию, Сардинию, Корсику и обширные владения в Южной Италии. В конечном счете лангобарды так и не смогли завладеть всем полуостровом, и только в XI в. норманны окончательно вытеснили византийцев из Калабрии и Апулии.

Процесс, который повлек за собой падение римского владычества на Западе, не был быстрым и необратимым: различные события прерывали и оттягивали его завершение. Происходили неоднократные «приливы и отливы». Тем не менее неумолимый натиск варварских племен относительно редко прерывается крупными сражениями и продолжительными осадами. Чаще всего собственно римские войска отказывались вступать в открытые столкновения с вражескими силами, постепенно разлагались изнутри.

Причины этого разложения отчасти раскрывает отрывок из Прокопия Кесарийского. Рассказав о том, как вестготы захватили Испанию и часть Галлии к западу от Роны, он добавляет: «Другие римские воины были поставлены там для охраны в крайних пределах Галлии. У этих солдат не было никакой возможности вернуться в Рим, они отказывались покориться врагам-арианам и со всеми знаменами и страной, которую они издавна охраняли для римлян, сдались арборихам и германцам; потомкам они передали все обычаи своих предков, свято храня их и теперь (в середине VI в.). Римских воинов легко можно узнать по номерам тех легионов, в которых в прежнее время они несли боевую службу; и в бой они идут, неся перед собой те знамена, которые у них были, и всегда применяют законы своей родины»[10].

Действительно, войска императорского Рима на протяжении долгого времени внешне выглядели прекрасно. Между 324 и 337 г. Константин придал армии более четкую структуру, исходя из общей стратегической концепции. В отличие от Диоклетиана, который в конце III в. стремился оберегать границы и сосредоточил там большую часть войск, Константин существенно усилил боеспособность и численность мобильной армии за счет регулярного изъятия людей из частей прикрытия, а также за счет новых кавалерийских и пехотных полков. Тем самым обозначилась взаимодополняемость – но вместе с тем и противопоставление – мобильной армии (comitatenses), с одной стороны, пограничников (limitanei), береговой охраны (ripenses) и крепостных гарнизонов (castellani) – с другой. Позже, с раздроблением Империи и ростом внешних угроз, мобильная армия разделилась на отдельные отряды, каждый из которых, в принципе, был прикомандирован к какому-либо большому району, тогда как в личном распоряжении императора, или императоров, помимо собственно телохранителей (scholae), оставались элитные отряды палатинов (palatini).

Римские воины должны были подчиняться суровой дисциплине и проходить безупречную подготовку. Солдаты и офицеры служили на протяжении долгого времени. Это были настоящие профессионалы, которые регулярно получали приличное натуральное (annonae) – хлеб, мясо, вино, масло – или денежное довольствие, размеры которого зависели от занимаемой должности в армейской иерархии. Войска снабжались однотипным наступательным и защитным вооружением, изготовленным и хранящимся в государственных мастерских (fabricae)[11]. При необходимости даже лошадей для римской конницы поставляло государство[12]. Все это позволяло солдатам вести привольный образ жизни и иметь семью, многие из них владели рабами. Постоянным местом пребывания пограничных отрядов являлись крепости (castella), укрепленные лагеря и башни. Внутренние части римской армии иногда размещались в казармах, но чаще всего жилище и (если не по закону, то фактически) мебель, дрова, освещение им должны были предоставлять горожане. Солдаты пользовались различными налоговыми льготами (были освобождены от уплаты поголовного налога (capitatio)). После 20 лет службы в армии они получали почетное увольнение (honesta missio), после 24 лет – увольнение с пенсией за выслугу лет (emerita missio). В этом случае они не только сохраняли налоговые льготы, но и получали денежную сумму, которая позволяла начать торговлю или приобрести участок, правда, чаще всего целинной земли вместе с небольшим пекулием, семенами для засева и парой волов.

Для обороны пограничных рубежей надо было создавать и содержать в порядке стратегические дороги, рвы и оборонительные укрепления, крепости. Из одного документа начала V в. мы узнаем о существовании 89 крепостей вдоль Дуная, 57 – на восточной границе, простирающейся от Черного до Красного моря, 46 – в Африке от Триполитании до Тингитании, 23 – в Британии и 24 – в Галлии[13]. Специалисты, тем не менее, считали, что этого недостаточно: «Безопасность рубежей будет обеспечена гораздо лучше линией крепостей с крепкими стенами и очень мощными башнями, возведенных на расстоянии тысячи шагов друг от друга (т. е. через каждые 1500 м)»[14]. Во всяком случае, римские императоры призывали своих подданных к выполнению этой задачи с расчетом на будущее. Об этом свидетельствует письмо Валентиниана I, направленное в июне 365 г. дуксу Прибрежной Дакии (Dacia Ripensis): «Высокородный муж, на доверенной тебе границе ты должен не только восстанавливать укрепления, пришедшие в негодность, но также каждый год возводить новые башни в местах, которые для этого пригодны. Если ты ослушаешься моего приказа, то по истечении срока твоей власти тебя вызовут на границу, и укрепления, которые ты забудешь построить при помощи армейских рабочей силы и средств, тебе придется возводить за свой счет»[15].


Между тем, римская армия имела серьезные недостатки, значительно умалявшие ее достоинства. Уже тогда общая стратегия, на основе которой создавалась армия, подвергалась критике. Так, Зосим противопоставляет Диоклетиана, расположившего армию в фортах на границе Империи, Константину, «отозвавшему оттуда большую часть солдат, чтобы поместить их в города, не нуждавшиеся ни в какой защите»[16]. Следствием этого были упадок городов, отягощенных воинским постоем, и потеря боеспособности войск. Конечно, это суждение язычника о первом императоре-христианине пристрастно. Несомненно, политика Константина, впрочем, начатая уже Галлиеном в III в., была наилучшей; его преемники не смогли предложить никакой другой. Во всяком случае, части мобильной армии, удаленные от непосредственной опасности, рисковали потерять боеспособность; более того, они легко превращались во внутренние гарнизоны, теряли всякую подвижность, втягивались в решение задач охраны и поддержания общественного порядка.

Столь же важен вопрос о комплектовании войск Империи и их численности. Регулярная армия, за исключением федератов, о которых речь пойдет дальше, пополнялась за счет следующих источников:

а) сыновья солдат, физически пригодные к военной службе, должны были наследовать ремесло своих отцов, так как во времена поздней Империи был широко распространен принцип наследования профессии;

б) существовал ежегодный рекрутский набор: один или несколько собственников, в зависимости от размера имущества, должны были выставлять человека из своих владений или купленного у торговцев солдатами; такая повинность называлась поставкой новобранцев (praebitio tironum), от нее можно было откупиться, выплатив в казну определенную сумму денег (aurum tironicum);

в) добровольцы принимались и вербовались в армию при соблюдении некоторых условий: не допускали слабых и калек, рабов и некоторых колонов (за исключением кризисных периодов), представителей ряда профессий, считавшихся позорными. Напротив, варвары могли поступать в армию в индивидуальном порядке (так или иначе, они служили в смешанных подразделениях либо в частях, состоявших преимущественно из представителей одного народа или этнической группы, но командный состав оставался, хотя бы отчасти, римским).

Казалось бы, этих источников комплектования армии должно было хватать; на практике же во многих регионах Империи римские граждане не испытывали никакого влечения к тяготам и опасностям военной службы, надолго, если не навсегда, отрывавшей человека от привычной жизни. Лишь самые бедные, за неимением лучшего, соглашались подчиниться строгостям военной дисциплины. Властям приходилось все чаще прибегать к услугам варваров, что усугубляло разрыв между населением Римской империи (Romania) и ее армией.

Общую численность набранной таким образом римской армии определить довольно сложно. Согласно современнику Юстиниана Иоанну Лидийцу, почерпнувшему сведения из архивов префектуры претория, где он работал, армия Диоклетиана составляла 435 266 человек, из которых 389 704 служили в сухопутных войсках, а 45 562 – на флоте. Агафий, тоже писавший в VI в., считал, что некогда численность армии доходила до 645 000 человек. Но самые полные, а возможно, и самые достоверные сведения предоставляет знаменитый «Список всех гражданских и военных должностей и административных постов Востока и Запада» (Notitia dignitatum et administrationum omnium tarn civilium quam militarium in partibus Orientis et Occidentis). Этот документ, дошедший до нас в нескольких рукописях XV и XVI вв., – в свою очередь сделанных по «Шпейерскому кодексу» (Codex spirensis) IX в., ныне утраченному, за исключением одного листа, – несомненно был составлен одним из первых секретарей (primicerium notariorum) Западной Империи в начале V в. Последняя запись в той части документа, которая касается Восточной Империи, сделана в 408 г., тогда как записи, посвященные Западной Империи, велись, правда, в неточном и отрывочном виде, вплоть до 423 г.[17] Даже если признать эти даты достоверными, то остаются два неясных момента: с одной стороны, имперская администрация, по-видимому, присоединяла по мере формирования новые войсковые части; с другой стороны, численность разных воинских соединений. Фердинанд Лот не принял на веру этот «Список», увидев в нем чистую «фантасмагорию»[18]. Другие историки придерживаются приблизительной цифры в 600 000 человек, подтверждающей предположение Агафия. Анонимный автор трактата «0 военном деле» высказывает противоречивое суждение: к утверждению, что у Империи было очень много солдат, оплачивавшихся слишком дорого и «засиживавшихся» надолго в армии, он добавляет, что войны и дезертирства, вызванные отвращением к солдатской жизни, опустошили войско[19]. Быть может, сведения, предоставленные «Списком», имеют главным образом фискальное значение и соответствуют прежде всего общей сумме расходов, требующихся для армии. Тогда следовало бы рассматривать список личного состава и его географическое размещение как теоретические (карта 1).

Война в Средние века

Общая численность конницы – 186 500 человек = 30%.

Общая численность пехоты – 411 500 человек = 68%.

К этим регулярным формированиям добавлялись, особенно с конца IV в., силы федератов, т. е. варварских народов, главным образом германцев, сражавшихся под командованием своих вождей и получавших от Рима при поступлении на службу общую сумму в качестве платы за службу и расходов на содержание. Часто доходило до того, что эти федераты составляли определенную часть армий, пытавшихся дать отпор захватчикам. Даже в эпоху Юстиниана, особенно после великой чумы 541-543 гг., роль федератов становится главенствующей, по меньшей мере в действующей армии, так что «временами римские войска, вероятно, были такими же римскими, как армия Франко во время гражданской войны 1936-1938 гг. была испанской»[20].

Война в Средние века

Карта 1. Теоретическое размещение римской армии в начале V в. (По: Notitia dignitatum). Фигуры на карте обозначают отряды мобильных (palatini, соmitatenses) и пограничных (limitanei) войск, из расчета по 1000 человек на легион в мобильной армии и 3000 человек в пограничных отрядах. Численность других контингентов (Vexillationes, Auxilla, Pseudo-comitatenses, Alae, Cohortes, Cunel, Milites, Numeri) примерно равнялась 500 бойцам.

(По: Jones А. Н. М. The Later Roman Empire, 284-602. / A Social, Economic and Administrative Survey. Oxford, 1964).


Итак, контраст между внешней мощью военного аппарата и его слабой эффективностью поразителен. Теоретически римская армия была огромным безупречно налаженным механизмом, а вот в действительности его колеса «заедало» все больше и больше. Даже императоры – а среди них встречались энергичные люди – не смогли использовать преимущества – простоту коммуникаций, изобилие данных, быстроту передачи приказов. Более того, бюрократия, поддерживавшая их усилия, была немногочисленной, она часто не успевала справляться с делами и пренебрегала ими, надеялась в основном на отсрочки, легко соглашалась на уступки. Окружение императора было склонно тешить себя иллюзиями. Если верить Аммиану Марцеллину, эта склонность не иссякла и в 376 г., когда вестготы попросили у Валента разрешения на переправу через Дунай. Их просьбу «приняли скорее с радостью, чем со страхом. Поднаторевшие в своем деле льстецы преувеличенно превозносили счастье императора, которое предоставляло ему совсем неожиданно столько рекрутов из отдаленнейших земель, так что он может получить непобедимое войско»[21]. Вне всякого сомнения, смысл этой странной политики кроется в напрасной надежде смирить, романизировать варваров, разрешив им поселиться на землях Империи, чтобы набирать из них солдат, если и не совсем безопасных и верных, то вполне боеспособных. Это тем более вероятно, что действия императоров почти не встречали поддержки у граждан Империи, давно уже отвыкших от военной службы, лишенных предприимчивости, безразличных к участи Рима; они рассматривали государство скорее как угнетателя, чем как покровителя, и не желали брать защиту Империи в собственные руки.

Варварские армии, нападавшие на Западную Империю, никогда не были многочисленными: к примеру, аламаннов, сражавшихся при Аргенторате (Страсбурге) в 357 г., в лучшем случае было не более 25 000; в 378 г. в сражении при Адрианополе объединенные силы гуннов, аланов, остготов и вестготов, которые разгромили армию Валента, составляли примерно 18 000 человек, 10 000 из которых были вестготами; в 429 г. Гензерих привел в Африку около 16 000 воинов, треть которых состояла из вандалов силингов, аланов и готов, остальные были вандалами хасдингами. В начале завоевания Италии Юстинианом Витигис мог выставить от 25 000 до 30 000 воинов против армии Велизария, впрочем, еще более малочисленной. Через 20 лет, на втором этапе войны, под командованием Тотилы находилось в лучшем случае только 25 000 бойцов. Иначе говоря, каждый из основных варварских народов располагал силами примерно от 10 000 до 30 000 воинов[22]. Более того, из-за низкого демографического уровня варварам не хватало солдат, потери восполнялись с трудом; чтобы не сражаться ослабленными силами, им приходилось прибегать к помощи либо других племен, либо покоренного населения, энтузиазм которого, естественно, был незначительным.

Варвары, не знавшие воинской дисциплины и легко падавшие духом, использовали примитивную тактику. Их излюбленным приемом было построиться углом и стремительно броситься на врага с целью прорвать одним ударом его боевые порядки. Но если изначальный замысел наталкивался на упорное сопротивление противника, они в беспорядке отступали и с трудом восстанавливали строй. Ближний бой им вести было трудно из-за нехватки наступательного и, особенно, отсутствия оборонительного оружия. Римляне считали, что возможности варваров осаждать города (осада была необходима в основном для того, чтобы справиться с могущественной городской цивилизацией – многие города с началом нашествий в III в. позаботились возвести укрепления) были очень ограниченными. Они долго не умели строить и, особенно, применять осадные машины. Во время осады Рима в 536 г. Витигис приказал построить деревянные башни на колесах, которые тащили быки. Но продвижение этих сооружений было быстро остановлено римскими лучниками, перебившими быков. Военные вожди вестготов, остготов или франков отлично понимали, что нужно делать, но обычно были неспособны довести до конца свои планы. Животрепещущей была и проблема снабжения продовольствием. У варваров не было ничего похожего на сложную и хорошо продуманную организацию римского интендантства. Гонимые голодом, они часто были вынуждены бродить, разделившись на маленькие, очень уязвимые отряды, по крайней мере до тех пор, пока оборона на местах не была полностью дезорганизована. Положение варваров осложнялось также и тем, что они были вовсе не армиями, а кочующими народами: повозки, кладь, скот, женщины, дети и старики, которых они везли с собой, ограничивали быстроту передвижения их войск и требовали постоянного надзора и защиты[23].

Немногочисленные армии, примитивная тактика, почти полное отсутствие тылового обеспечения. Из этого, однако, не следует делать вывод, что победа варваров необъяснима. Отметим сначала разницу между военными силами германцев и римлян в период нашествий на позднюю Империю: с одной стороны, варвары использовали в военных целях всех взрослых мужчин с 14-16 лет, т. е. четвертую или пятую часть всего народа, до тех пор, пока силы не оставляли их; с другой стороны, в Империи, где проживало несколько десятков миллионов человек, можно было набрать, и то ценой чрезмерных усилий, лишь 500 000 или 600 000 солдат, из которых две трети или даже три четверти были фактически не в состоянии воевать, т. е. соотношение солдат и мирного населения теоретически составляло сотые доли, практически же – порядка четырех сотых.

Численное превосходство императорских войск было тем более сомнительным, что в зависимости от обстоятельств римское государство должно было одновременно противостоять нескольким варварским народам: так, в период между 407-410 гг. войска вестготов, вандалов, аланов, свевов, насчитывающие в целом примерно 60 000 воинов, едва ли были малочисленней, чем все мобильные армии римлян в Италии, Испании и Галлии.

Хотя военное снаряжение варваров было в целом весьма несовершенным, тем не менее, некоторые германские народы, благодаря контактам со степными кочевниками, стали замечательными наездниками. К тому же некоторые предметы их вооружения – длинный меч, франциска – были великолепны в техническом отношении, тогда как у римлян не было подобного оружия. Неразвитость искусства осадной войны у варваров являлась бы серьезной помехой только в том случае, если бы города активно оборонялись: на самом деле одни из них были захвачены внезапно, в результате измены или более-менее продолжительной осады, другие сами открыли ворота в надежде на пощаду (sub spe pacis) (Рим, 537-538 гг.). Лишь немногим удавалось сдерживать противника так долго, чтобы в случае необходимости римская армия могла собраться и подойти на помощь[24]. Другими словами, действия римлян были успешными, только если население проявляло волю к самозащите. В силу различных причин, которые так или иначе выходят за рамки военных вопросов, эту волю оно проявляло весьма редко.

Репутация варваров была такова, что весть об их приближении вызывала панику и сковывала волю к сопротивлению. Тексты того времени соперничают в описании их дерзости, жестокости и кровожадности. Аммиан Марцел-лин пишет о гуннах: «Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями»; Веллей Патеркул – о лангобардах: «Народ более свирепый, чем самые свирепые германцы»; Исидор Севильский – о франках: «Они так названы по причине кровожадности их нравов»; Сидоний Аполлинарий – о саксонских пиратах: «Это самый свирепый из всех врагов». Он же писал, что салические франки «с детства питают к войне такую же страсть, какую другие – в зрелом возрасте. Если случается, что противник превосходит их числом или их позиция невыгодна, только смерть, но не страх, может их одолеть. Они остаются недвижимы и неодолимы, и их мужество живет, если можно так выразиться, до последнего вздоха»[25]. Что делать с этими людьми, способными впадать в «воинский экстаз»[26], как противостоять тевтонской ярости (furor teutonicus)? Объяснение св. Иеронима, что «это наши грехи придают силу варварам, наши пороки ослабляют римскую армию»[27], можно принять, если рассматривать его как религиозную трактовку состояния духа римлян: повсеместный упадок общественного сознания, отсутствие гражданского чувства были тем более тягостны, что поражали власть имущих в большей степени, чем бедняков. «Они предвидели рабство и не боялись его. Эти грешники были лишены страха, чтобы принять какие-либо меры предосторожности. Поэтому, когда варвары оказывались почти на виду у всех, граждане не испытывали страха и оставляли города без защиты»[28].

2. ВОЙНА И ОБЩЕСТВО В ВАРВАРСКИХ КОРОЛЕВСТВАХ (VI-VII вв.)

Политические, социальные, религиозные условия, характерные для разных варварских королевств, начиная с первой половины V в. заметно отличались друг от друга. Прежде всего, можно противопоставить народы, вторгшиеся на незанятые или малонаселенные территории, – это были завоеватели Британии англы, юты, саксы или аламанны, бавары, тюринги – народам, захватившим власть над областями, население которых не было изгнано и где, стало быть, победители составили более или менее существенное меньшинство: так произошло с бургундами, вестготами, остготами, свевами, вандалами, лангобардами, франками, хотя последние в некоторых областях на севере Галлии, вероятно, все же были в большинстве. Также нужно отличать королевства, просуществовавшие на протяжении недолгого времени (королевства бургундов на юго-востоке Галлии, вандалов в Африке, остготов в Италии, свевов и вестготов в Испании, лангобардов в Италии), от государств с многовековой судьбой – франков и англосаксов. Кроме того, некоторые народы, сделавшись оседлыми, прекратили всякую экспансию и быстро перешли к обороне (остготы и вандалы), тогда как другие надолго сохранили в себе дух завоевателей (франки и лангобарды). Таким образом, в VI-VII вв. имело свою военную историю каждое германское королевство Западной Европы: они сталкивались с разными опасностями, вступали в конфликты то с соседними германскими королевствами или народами, то с внешними противниками, такими, как византийцы и арабы. Однако их представления о войне и принципы ведения военных действий имеют достаточно много общих черт.

Действительно, в любом случае речь идет об обществах, принципиально ориентированных на войну, где большинство общепризнанных ценностей были воинскими, где институты общества и армии были тесно и органично взаимосвязаны, где свободный человек естественно являлся воином и обязанностью короля было «ведение войны» (нем. Heerkonigtum), где король считался «зачинщиком завоеваний», где война – «образ жизни, а равно средство выживания и экспансии»[29], где многие события общественной и частной жизни, не относящиеся к военной сфере, легко принимают военную окраску: когда Хиль-перик отдал в жены вестготскому королю Реккареду свою дочь Ригонту, он отправил с ней свиту в 4000 солдат; майордом Бургундского королевства Бертоальд, получив приказ инспектировать фиски (fisci) вдоль Сены, привел с собой 400 воинов. «Цивилизация, рожденная великими переселениями, была цивилизацией войны и агрессии»[30]. Вездесущность войны нашла отражение и в германской ономастике, распространившейся в Галлии VII в. среди потомков галло-римлян: Бодри (Bald-Rik: смелый-могущественный), Ришар (Rik-hard: могущественный-отважный), Арман (Heri-man: человек войны), Роже (Hrot-gar: славное копье), Вильгельм (Wile-helm: воля-шлем), Жерар (Ger-hard: сильное копье), Ожье (Adal-gari: благородное копье), Гертруда (Gaire-trudis: надежное копье), Матильда (Macht-hildis: могучая на войне), Сибур (Sige-burgis: защита путем победы), Людовик (Chlodo-wed, Hlodovicus: славный бой), Ло-тарь (Chlot-ari: знаменитая война), Герберт (Chari-bercht: блистающий в войне), Гунтрамн (Gund-chramm: ворон битвы), Клотильда (Chlote-hildis: славное сражение), Брунгильда (Brune-hildis: панцирь-битва). Среди германских заимствований из латинского языка также преобладают термины, связанные с войной: война (guerre), стража (garde), дозор (guet), маршал (marechal), сенешаль (senechal), ранить (blesser), подстерегать (epier), начищать оружие (fourbir), ранить (navrer), посвящать в рыцари (adouber), длинный меч (estoc), шлем (heaume), маленький круглый щит (targe), поддоспешник (gambeson), стремя (etrier), шпора (eperon), штандарт (etendard), стяг (banniere), хоругвь (gonfanon).


Одной из характерных черт новых форм военной организации варварского мира является решительный отказ от военной системы римлян. Римская военная организация предусматривала наличие постоянной армии из профессиональных солдат, содержавшейся за счет регулярного натурального и денежного налогообложения остального населения. Частью этой системы была военная и гражданская бюрократия, распоряжавшаяся архивами и широко использовавшая различные документы. Принципиальной задачей армии была защита всей римской территории, где должен был поддерживаться мир, поэтому у населения не возникало необходимости носить оружие, насилие считалось незаконным и обращение в суд являлось привычным способом разрешения любых споров.

В целом варварские монархии не имели регулярных армий; число чиновников, им служивших, резко сократилось; ее средства и сфера деятельности были очень ограничены. Прямое налогообложение значительно снизилось, во многих регионах даже исчезло совсем; косвенное налогообложение, сохранившись лучше, уменьшилось вследствие ослабления торговых связей; денежное обращение сократилось, и деньги все чаще стали копить в качестве сокровищ; ресурсы государств расходовались по большей части на личные траты королей и их приближенных; понятие границы почти исчезло, поэтому повсюду стало небезопасно, каждый регион мог подвергнуться нападению; любой человек, любая социальная или семейная группа должны были сами заботиться о собственной безопасности и защищать свои права и интересы с помощью оружия; его ношение, первоначально дозволенное только завоевателям, распространилось среди всего населения, в то же время происходило этническое, правовое и культурное слияние победителей и побежденных; стерлось различие между публичной и частной войной, между вендеттой – кровной местью – и войной, которую король ведет во имя своего народа. Даже вергельд как способ остановить наступление и насилие выглядит в некотором отношении выкупом, возмещением ущерба пострадавшей стороне.

Однако несколько фактов стирают грани этих отличий:

а) Со времен поздней Империи воинский аспект императорских обязанностей значительно усилился. Кое-какие обычаи римляне позаимствовали у варваров, о чем свидетельствует, например, случай, когда римские а щаты приветствовали грохотом щитов поднятого на большом щите императора Юлиана (360 г.). В окружение императора входило много военных, часто германского происхождения. Начиная с эпохи правления Константина, военные командиры стали настолько независимы от префектов претория, викариев, проконсулов и наместников провинций, что главнокомандующие конницей и пехотой (magistri equitum et magistri peditum), дуксы, комиты подчинялись теперь только императору: прежний принцип «оружие да уступит место тоге» (cedant arma togae) перестал действовать, гражданская власть утратила главенствующее положение. Даже служба в гражданских учреждениях рассматривалась как военная служба (militia), правда, отличная от службы в армии (militia armata), но предусматривавшая ношение формы и военного пояса (cingulum). Что касается «римского мира» (pax romana), то во многих областях Империи он существовал только в воспоминаниях или как пережиток; постоянные волнения и народные восстания, как, например, восстания багаудов в Галлии, циркумцеллионов в Африке, проникновение и закрепление в Империи небольших групп варваров, даже до начала великих нашествий, привели к его окончательному исчезновению. Со своей стороны, власть имущие в своих владениях вели себя уже как сеньоры; их виллы (villae), защищенные башней, стали выглядеть как укрепленные дома. Либаний в своей речи «О патронате» уделяет особое внимание военному характеру этого института.

б) Варварские монархи, напротив, стремились как можно лучше использовать в своих интересах остатки военной организации поздней Империи. Именно так поступал остготский король Теодорих. Чиновники Константинополя рассматривали его как римского военачальника (magister utriusque militiae), которому передали в управление Италию. Таким образом, Теодорих на законном основании возглавил римскую армию, состоявшую, правда, исключительно из германцев, поскольку все римляне были изгнаны оттуда. Офицеры этой армии носили римские титулы дуксов, комитов, трибунов, префектов. Часть войск, размещенных в крепостях пограничных провинций (Реции, Паннонии, Далмации, Савии), можно считать преемниками пограничных отрядов поздней Империи, тогда как комиты городов (comites civitatum), поставленные во главе внутренних гарнизонов готов, и дуксы провинций (duces provinciarum), которым было поручено пресекать разбой, являлись наследниками командиров мобильной армии прежней эпохи. Подобно тому как императоры окружали себя телохранителями ради собственной безопасности, Теодорих имел свою личную охрану. Некоторые мастерские поздней Империи продолжали функционировать, сохранилась и практика денежных подарков (donativum) солдатам и морякам. По крайней мере, во время военных действий в войсках раздавали жалованье деньгами и натурой; таким образом, готские солдаты жили не только за счет трети земель, которые получили на основании режима гостеприимства (hospitalitas) после победы над Одоакром. Возможно, что не прекращали действовать и некоторые положения римского военного законодательства. Даже запрещение римлянам[31] носить оружие может рассматриваться не как мера безопасности с целью обезопасить германское меньшинство от всякой попытки восстания, а как сохранение предшествующего римского законодательства.

Вследствие того, что на территории других германских королевств распад военных институтов Империи зашел дальше, чем в Италии, они унаследовали очень небольшую часть военной организации поздней Империи. Заметим, однако, что бургундам, вестготам и франкам был известен институт графа города, «одновременно военного предводителя, хранителя общественного порядка, судьи, сборщика налогов, администратора»[32], что являлось результатом слияния римской и германской традиций.

В соответствии с кодексом Рацесвинта, в городах и крепостях вестготского королевства существовали лица, ответственные за снабжение армии, которых называли «раздатчиками довольствия» (erogatores annonae, dispen-satores annonae, annonarii). В одном из источников, правда, позднем: «Житии св. Авита», епископа Сарлата в Перигоре, – есть правдоподобное сообщение о денежных подарках, которые король Аларих II якобы раздавал своим войскам накануне битвы при Вуйе (507 г.). Еще в VII-VIII вв. лангобардские короли оставались верны римской пограничной стратегии и защищали свои владения с помощью сети пограничных укреплений (clusae, clusurae Italiae). Известно также, что они использовали средства своей казны для раздачи денежных подарков войскам; термин sculca, обозначавший отряды воинов, которые выполняли в действующей армии особые задания, был общим для византийцев и лангобардов.

Набор в армию в варварских королевствах был основан на одном и том же принципе: всякий свободный человек обязан, пока у него есть силы[33], подчиниться призыву короля и служить в течение всей кампании (expeditio), самостоятельно заботясь о своем содержании и экипировке. Любое уклонение влекло за собой наказание, чаще всего тяжелый штраф. Так, статья 21 эдикта Ротари (643 г.) гласит: «Тот, кто отказывается присоединиться к армии или отряду, должен заплатить 20 солидов королю или его дуксу». О том же повествует Григорий Турский, рассказывая об осаде Комменжа войсками короля Гунтрамна (585 г.): «После этого королевскими судьями было дано распоряжение, чтобы те, кто пренебрег походом, были наказаны»[34]. В дополнение можно привести главу 51 «Законов Инэ» короля Уэссекса (688-694 гг.): «Если гезит (gesith), по рождению владеющий землей, не исполнил военной службы, то должен выплатить 120 шиллингов и его земли конфискуют; тот, у кого нет земли, должен 60 шиллингов; и кэрл (ceorl) – 30 шиллингов».

Однако применение этого общего правила не могло не вызывать затруднений. В частности, возникает вопрос – связано ли это обстоятельство с конкретным человеком, или оно зависит от его имущественного положения? Как взыскать штраф, часто очень большой, с уклоняющегося от воинской службы или с дезертира, не имеющего никакого имущества? Как добиться эффективной службы от человека, слишком бедного, чтобы достать себе вооружение?

Еще важнее понять, в какой мере римское население было отстранено от военной службы. Степень его участия варьировалась в зависимости от времени и места. Военная служба в королевстве остготов формально сохранялась за готами. В результате своеобразного раздела сфер деятельности за римлянами были закреплены гражданские профессии и ремесла, тогда как на германцев, варваров (Barbari), длинноволосых (capillati), как их еще называли, была возложена миссия защиты общества. «Воюя, они защищают интересы всего общества. Они принимают на себя ратный труд ради общего блага. В то время как готская армия воюет, римлянин может жить мирно» (Кассиодор). Тем не менее, некоторым «почетным готам» было позволено сражаться. Косвенным образом и римляне участвовали в военных действиях – они возводили укрепления; оруженосцы и слуги могли быть римлянами по происхождению; в критические моменты – как, например, в правление Тотилы – варвары прибегали к помощи коренных италиков.

По-видимому, у вандалов дела обстояли иначе: за сто лет пребывания в Северной Африке этот народ не ассимилировался с местными жителями; до самого конца своего владычества вандалы обращались с ними как с побежденными и во время наступления византийцев не смогли добиться от них никакой помощи и военной поддержки. В Бургундском королевстве ситуация была несколько иной: там короли придерживались политики примирения, о чем свидетельствует «Бургундская Правда», старались использовать военную помощь галло-римлян, которые участвовали, по крайней мере, в одном походе на Овернь.

В вестготском королевстве разрешение смешанных браков между римлянами и готами в правление Леовигильда (567-586 гг.), обращение в католичество Реккареда в 587 г., исчезновение персонального права и обнародование «Судебника» (Liber judiciorum, 654 г.), общего для всех подданных, устранили юридические препятствия, которые могли помешать испанским римлянам вступать в армию. Действительно, если в текстах более старых вестготских законов середины V в. слова «гот» (Gotus) и «воин» (miles) были синонимами, то с правления Алариха II, в начале VI в., в рядах его армии сражались, по меньшей мере, несколько римлян. С течением времени их число только увеличивалось, и в царствование Вамбы (672-680 гг.) усилия монархии были направлены на распространение воинской повинности на все население, которое всячески сопротивлялось этому.

В Галлии события развивались по аналогичному сценарию. Если во времена Хлодвига присутствие галло-римлян во франкских войсках было, несомненно, эпизодическим, то во времена правления его сыновей и внуков ситуация все же изменилась: галло-римляне не только могли нести военную службу, но теоретически обязаны были это делать.

Наконец, лангобарды, чье положение было шатким, дольше противостояли общей тенденции уравнивания потомков победителей и побежденных в правах и обязанностях, и несомненно, только в VIII в., в правление Айстульфа, римляне смогли беспрепятственно вступать в армию[35].

Кроме различий этнического характера, существовали различия по юридическому статусу и положению в обществе. В принципе, ни клириков, ни монахов нельзя было принуждать к военной службе. Тем не менее, в источниках иногда встречаются упоминания о священнослужителях, участвующих в военных действиях. Чаще всего речь идет о добровольном участии священников в войне, не связанном с какой-либо военной повинностью. В вестготском королевстве IV Толедский собор специально занимался священниками, которые по собственному желанию намеревались взяться за оружие для участия в мятеже или уже сделали это; собор осудил их поведение. Однако королям случалось призывать к оружию и священнослужителей: 1 ноября 673 г. по возвращении из похода в Септиманию вестготский король Вам-ба издал закон, по которому, в частности, суровое наказание несли те, кто не встал на защиту страны от басков и франков в районах, подвергшихся нападению; этот закон, действовавший также в случае мятежа, распространялся даже на священников. В лангобардской Италии известен случай, когда епископ Лукки Вуальпранд, по его собственному признанию, должен был прибыть в армию «по приказу господина нашего, короля Айстульфа» (ex jussione domini nostri Aistulfi regis)[36].

Непохоже также, чтобы служба в армии была обязательной только для богатых. Григорий Турский рассказывает, что Хильперик потребовал взыскать с крестьян и молодых служителей кафедральной церкви и базилики штраф за неучастие в походе, «хотя у них не было в обычае нести какие-либо государственные повинности»[37]. С чем связано это освобождение от повинности: с их службой в церкви, с возрастом, с экономическим положением? Из другого отрывка Григория Турского[38] становится ясно, что первая версия – служба в церкви – является наиболее правдоподобной. Известны попытки принудить к военной службе купцов – людей, несколько обособленных от общества: одна из статей закона Айстульфа (750 г.) говорит о людях, занимающихся торговлей, которые должны были иметь вооружение в зависимости от размера их состояния (самые богатые – доспехи, лошадей, щит, копье; менее богатые – лошадей, щит, копье; самые бедные – лук и колчан со стрелами)[39].

Вероятно, во франкском обществе воинскую повинность несли и полусвободные, или питы (lidi), возможно – с ограничениями[40].

Даже рабы (servi, mancipia), принадлежавшие либо римлянам, либо германцам, не избежали военной службы. «Бургундская Правда» содержит упоминание о военных и походных рабах (servi ministeriales sive expeditionales). Более ясно об этом говорит следующий отрывок из одного из законов Эрвигия (680-687 гг.): «Особым распоряжением мы указываем, чтобы всякий человек, гот или римлянин, являясь в армию, брал с собой в поход одного из каждых десяти своих рабов[41] и чтобы они были не безоружны, но обеспечены различными видами оружия, и чтобы часть тех, кого приведут в армию, имела бы доспехи, а у большинства были бы щиты, мечи, скрамасаксы, копья и стрелы»[42]. Эрвигий жаловался, что владельцы рабов не приводят даже одного из двадцати. Эгика (678-702 гг.) требовал несения воинской повинности от королевских вольноотпущенников и их потомков. В VII в. самая большая часть вестготского войска состояла из рабов, присланных их владельцами[43]. Лангобарды прибегали к другому способу – увеличивали численность армии, пополняя ее освобожденными рабами[44].

С точки зрения географии, основа для комплектования армии была достаточно обширной. В поход против бретонцев Хильперик посылает жителей Тура, Пуатье, Байе, Мана, Анжера[45]. Против пуатевинцев Гунтрамн использовал людей из Тура и Берри[46]. В V в., когда вестготский король задумал предпринять военный поход, он разослал своих рабов в качестве уполномоченных (servi dominici, compulsores) по всей стране. Каждый гот должен был быть призван индивидуально, а рабу запрещалось принимать от него какое-либо имущество или деньги за освобождение от службы. Воины объединялись в отряды под началом целой иерархии военачальников (prepositi exercitus), которые командовали подразделениями численностью в 10, 100, 200, 500 или 1000 человек соответственно, последнее подразделение подчинялось графу города. В VII в. должностное лицо, называемое thiufadus, являлось, как долгое время считали, не тысяцким (millenarius), а «начальником слуг» (от thius – слуга), т. е. несвободных[47].

Видимо, учитывались и этнические различия. В армии, которую Альбо-ин привел в Италию, наряду с лангобардами были представители и других народов, сохранявшие сплоченность и этническую однородность: гепиды, паннонцы, свевы, тюринги. Эта ситуация зафиксирована еще в «Хронике» Фредегара: «На четырнадцатом году царствования Дагоберта, когда гасконцы серьезно взбунтовались и совершали многочисленные грабежи в королевстве франков, которым правил Хариберт, Дагоберт приказал собрать армию со всего Бургундского королевства, назначив командовать ею рефендария по имени Хадоинд <...>. Тот явился в Гасконь с десятью герцогами и их армиями, а именно Аримбертом, Амальгером, Левдебертом, Вандалмаром, Вальдериком, Эр-меноном, Баронтом и Хераардом из племени франков, Хармнеленом из племени римлян, Айгиной из племени саксов, так же как и многими графами, которые не находились под командованием герцогов»[48].

Тем не менее, принцип всеобщего набора в армию не соблюдался. На практике предпочитали призывать скорее богатых (robustiores), чем бедных (populus minus, inferiores, pauperes). Пример вестготской Испании показывает, что германская аристократия заняла прочные позиции. Действительно, помимо массового заселения, настоящей колонизации захватчиками кастильской Месеты, по всему полуострову произошло усиление элиты (которая постепенно присвоила себе политическую и военную власть) – готских сеньоров (seniores Gothorum), магнатов, живших более или менее замкнутыми группами, – и «весьма процветающего народа готов», о котором повествует Исидор Севильский в начале VII в всего, может быть, порядка пятисот семей магнатов (primates), которые со своими клиентами, свободными или несвободными слугами, приверженцами составляли прочный костяк вестготской армии, и набор солдат в провинциях положения вещей существенно не менял[49]. Военному окружению магнатов придавалось особое значение рядом с королем находились «телохранители» (gardingi), рядом с сеньорами – «пожиратели сухарей» (buccellarn), которые, в соответствии с кодексом Эриха, получали оружие от патрона и при переходе на службу к другому господину должны были его вернуть Что касается сайонов (saiones), то они также часто встречаются у вестготов, как и у остготов. В последнем случае это были люди, которые должны были собирать армию, обеспечивать перевозки и снабжение, вербовать людей, реквизировать деревья для военного флота, а также контролировать поступление налогов и бесперебойную работу почты. В государстве лангобардов фараманны (faramanni), члены семьи (fara), обосновавшиеся в крепостях (castrum, castellum) или каком-либо стратегическом пункте и группировавшиеся вокруг герцогов, отличались от ариманнов (arimanni), которые в VIII в стали скорее «верными» людьми, зависимыми от короля, чем солдатами как таковыми[50].

Положение гезитов в англосаксонских королевствах было неодинаковым одни находились на нижних ступенях иерархической лестницы и походили на «едоков хлеба» (hlafaeten), которые получали от своего лорда (hlaford – «тот, кто дает хлеб») еду и одежду, другие были более независимы, обладали собственным имуществом или землей, пожалованной им господином во временное или постоянное пользование.

И наконец, во Франкском королевстве короля окружали антрустионы (antrustions) – (слово trust из языка салических франков комментаторы переводят как «помощь, поддержка» (adjutonum), тогда как для обозначения людей из окружения магнатов использовали самые разнообразные слова, похожие по смыслу спутники (satellites), убийцы (sicarii), юноши (pueri), сильные мужи (viri fortes), друзья (amici), ликторы (hctores)). Отчетливо виден контраст между членами небольших групп (scara, scariti), всегда готовыми к любым действиям, прежде всего к войне, и армией (exercitus) из жителей пагов (pagenses), которые созывались под предводительством графов. Впоследствии антрустионов стали называть лейдами (leude), чья роль раскрыта в двух отрывках из «Хроники» Фредегара. Один отрывок относится к периоду правления Сигиберта, «который приказал всем лейдам Австразии присоединиться к армии, когда Сигиберт переправился через Рейн со своей армией, люди из графств всего его королевства за Рейном присоединились к нему», другой отрывок – ко временам правления Дагоберта, который, чтобы обеспечить мир при вступлении во владение наследством, «приказал всем лейдам, которыми он управлял в Австразии, прибыть в армию»[51].

3. СИЛА И СЛАБОСТЬ КАРОЛИНГСКОЙ АРМИИ (VIII-IX вв.)

В VII в. Меровингская монархия оказалась в глубочайшем кризисе ее охватил своего рода паралич, вызванный как возвышением аристократии, так и междоусобицами и гражданскими войнами. Упадок прекратился только после того, как Пипин II Геристальский, победивший нейстрийскую армию при Тертри, был признан майордомом всего королевства (687 г.). Тогда стали возможны походы против соседних народов – аламаннов, фризов, саксов, – которые угрожали пограничным франкским территориям и отказывались подчиняться франкам даже символически.

Это было всего лишь начало. К тому же политический и военный кризис после смерти Пипина II в 714 г. едва не свел на нет все перспективы возрождения. Однако незаконнорожденный сын Пипина по имени Карл (будущий Карл Мартелл) сумел занять место своего отца, разбив нейстрийскую армию сначала при Амблеве, недалеко от Мальмеди (716 г.), а затем при Венси, близ Камбре (воскресенье 21 марта 717 г.).

С тех пор Карл Мартелл почти ежегодно совершал военые походы в том или ином направлении.

В свою очередь, Пипин III Короткий проявил такую же активность, как и его отец за 28 лет правления он совершил один поход против мусульман, два – против аламаннов, два – против баваров, два – против лангобардов, три – против саксов и восемь – против аквитанцев. Иногда на один год приходилось два похода так, в 745 г. Пипин направил часть франкских войск против герцога аламаннов Теобальда, тогда как его брат Карломан сражался с саксами, а в 767 г. за первым походом в Аквитанию, начавшимся в марте и отмеченным взятием Тулузы, Альби и Родеза, последовал второй, когда армия, собравшаяся в Бурже, совершила переход до Гаронны. Правда, ежегодный ритм войн иногда прерывался, один из продолжателей хроники Фредегара указывает, что после похода 749 г. против баваров «земля отдыхала от сражений два года»[52] – такой же «отдых от войны» повторился, по свидетельству того же источника, в 757-758 гг.[53]

В течение практически всего правления Карла Великого военные действия велись столь же интенсивно. Годы, когда походы не совершались, были настолько редки, что всегда отмечались в анналах. Так, и в 790, и в 792 г. основной нарративный источник «Анналы Франкского королевства» (Annales regni Francorum) отмечает: «В тот год не было никакого военного похода (iter exercitale)»[54]. Однако завоевание Фрисландии, подчинение Баварии и Саксонии, борьба с аварами и бретонцами, поход за Пиренеи, разгром, а затем и присоединение Лангобардского королевства требовали регулярного созыва и систематического использования франкских войск, которыми чаще всего командовал сам король[55].

По истечении столетия войн успех династии Каролингов был неоспорим: владея первоначально лишь Австразией, она сумела не только вернуть Нейстрию и снова присоединить огромную Аквитанию, но и достигла юга Ютландского полуострова и, кроме того, контролировала земли к западу от Заале и Эльбы, продвинулась до Каринтии, завладела Апеннинским полуостровом до герцогства Сполетского включительно, заняла Барселону и Памплону. За пределами официальных границ протекторат Каролингов распространялся на земли лужичан, моравов, аваров и хорватов, герцогство Беневентское и область между Испанской маркой и р. Эбро. Несомненно, большая часть завоеваний осуществлялась постепенно, шаг за шагом, без молниеносных побед, которые несколько поколений назад отмечали экспансию арабов, но тем ярче они свидетельствуют как об упорной воле вождей, так и о качестве военной машины, которой они располагали.

Проводя активную завоевательную политику, Каролинги столкнулись с немалыми трудностями. В частности, нередко они были вынуждены сражаться вдали от материальных баз, составлявших их мощь, вдалеке от центра своих владений, расположенных между Рейном и Маасом. Им приходилось сталкиваться с народами, воинские обычаи которых сильно отличались друг от друга, и приспосабливаться к каждому противнику. Правда, франки имели численное превосходство в людях и средствах; к тому же политические образования, на которые они нападали, часто были непрочными, ослабленными распрями; трудно было бы объяснить внезапное исчезновение лангобардской монархии, не принимая во внимание ту борьбу, которую уже давно вели лангобардские короли со своими герцогами; именно интриги мусульманских правителей Испании, не желавших подчиняться кордовскому эмиру, позволили Карлу Великому распространить франкское влияние к югу от Пиренеев; завоевание Саксонии стало возможным в результате раскола саксов на два лагеря: с одной стороны, господствующий класс, почти сразу же признавший власть Карла, а с другой – люди низших сословий, свободные и полусвободные, ненавидевшие иноземных завоевателей. Наконец, в процессе экспансии дипломатия иногда играла не менее значительную роль, чем собственно военные действия.

Наряду со слабостью противников и сложной политической игрой успеху экспансионистской политики франков способствовали и личные качества трех государей: если ничто не доказывает, что Карл Мартелл, Пипин Короткий и Карл Великий были гениальными и вдохновенными стратегами, то отрицать их незаурядную физическую и моральную силу, истинное военное рвение у нас нет никаких оснований. Кроме того, они умели увлекать за собой людей, использовать собственную клиентелу и знать, которые более или менее охотно или оказывая сопротивление, постепенно втягивались в политическую систему Франкского государства.

Благодаря капитуляриям, мы обладаем более точными сведениями о военной системе Каролингского государства на рубеже VIII-IX вв. и, прежде всего, о наборе войск: каролингский монарх обладал властью приказывать, запрещать и карать, которая называлась бан (bannum), давала ему, в частности, право призывать в армию всех своих подданных, включая жителей только что покоренных областей; практически же поголовный призыв в армию становился необходимым только в случае вражеского вторжения и лишь в той части королевства, которой непосредственно угрожала опасность. Этот всеобщий призыв к оружию (lantweri) предполагал смертную казнь в случае уклонения, если вторжение действительно произошло.

В течение долгого времени формулы призыва на воинскую службу оставались очень нечеткими – несомненно потому, что в случае необходимости на зов откликалось довольно много людей. Но уже с 806 г. формулировки становятся более строгими: проводится различие между простыми свободными людьми, обязательства которых ограничены, и вассалами, подчиненными прямо или косвенно королю, епископами, аббатами, аббатисами, графами и сеньорами, на которых само их положение накладывало очень строгие обязанности. К примеру, постановление 807 г. предписывает, чтобы «все живущие по ту (западную. – Примеч. пер.) сторону Сены несли воинскую службу. В первую очередь в войско должен прибыть тот, кто владеет бенефициями. Затем должен прибыть в войско всякий свободный человек, владеющий пятью мансами. Таким же образом должны поступать и те, кто владеет четырьмя и тремя мансами. Если же будут два человека, каждый из которых владеет двумя мансами, то один из них должен снарядить другого, и пусть наиболее способный прибудет в войско. Что касается людей, которые владеют половиной манса, то пятеро таких людей снаряжают шестого. А те, кто считаются бедными и не имеют ни раба, ни собственной земли, стоящей (лакуна) солида, должны впятером снарядить шестого <...>. И каждому шестому вышеуказанные пятеро безземельных бедняков совместно должны выдать 5 солидов»[56]. Эта система «снаряжающих» (aidants) и «воюющих» (partants), которые, как предусматривалось, могли меняться местами, при всей ее сложности оставалась в силе при Людовике Благочестивом и даже была введена в Италии в годы правления Лотаря I (капитулярий 825 г.).

Отсутствие списков, в которых, согласно акту Людовика Благочестивого от 829 г., по всем графствам должны были перечисляться люди, подлежащие призыву на воинскую службу, делает невозможным точный подсчет количества воинов, которые могли быть мобилизованы. Г. Дельбрюк, Ф. Лот и Ф. Гансхов сошлись во мнении, что даже в зените своего могущества Каролинги могли иметь в распоряжении в лучшем случае только несколько тысяч воинов, при этом наиболее приемлема цифра 5000[57]. Ж. Ф. Вербрюгген был более щедрым: крупная армия могла насчитывать от 2500 до 3000 всадников и примерно от 6000 до 10 000 пехотинцев. Размеры армии допускали ее разделение на несколько корпусов по региональному или этническому признаку, последние могли потом сливаться и сообща выполнять стратегическую задачу[58]. К. Ф. Вернер, рассматривая вопрос в общем виде, показывает недостатки выводов Ф. Лота и настаивает на протяженности земель, обитатели которых призывались в войска Карла Великого[59]. Он предлагает два метода подсчета, которые, хотя и опираются на разные базы данных, дают сходные результаты. Статистическая опись по королевствам (regna), составляющим каролингскую империю, позволяет выдвинуть предположение о существовании не менее 200 дворцов (palatia), 600 фисков (fisci), 500 аббатств (abbates) (200 из них находились в непосредственной зависимости от короля) и 189 городов (civitates) или епископских резиденций, 140 из которых были настоящими крепостями (castra). Итого примерно 1500 населенных пунктов, напрямую зависевших от королевской власти; кроме того, вся Империя включала в себя не меньше 700 областей (pagi), 500 из которых управлялись графами. Естественно, при таких условиях цифра в 5000 всадников слишком занижена. Если предположить, что каждое графство выставляло до 50 всадников, то количество бойцов, собранных со всей Империи, возрастает до 35 000. Можно исходить также из количества прямых вассалов, которые находились в распоряжении Карла Великого: 100 епископов, около 200 аббатов, 500 графов и, по приблизительным подсчетам, около 1000 королевских вассалов (vassi dominici), итого 1800 человек. Если предположить, что каждый из них приводил в королевское войско 20 всадников, набранных среди своих вассалов, то получается 36 000 конных воинов. Заметим, что число 20 не кажется a priori слишком завышенным; к примеру, в правление Людовика Благочестивого аббат Корвейского монастыря использовал для собственных нужд 30 вассалов, освобожденных от службы в королевской армии; во многих графских актах часто встречаются подписи трех десятков вассалов. Таким образом, по мнению К. Ф. Вернера, в 800-840-х гг. империя Каролингов могла выставить порядка 35 000 хорошо экипированных всадников, не считая пехотинцев и вспомогательных отрядов, численность которых, возможно, доходила до 100 000 человек. Часть этих предполагаемых сил действительно использовалась для таких крупномасштабных операций, как поход 796 г. против аваров, во время которого все войска Карла Великого, двигавшиеся несколькими колоннами, вероятно, насчитывали 15-20 тысяч всадников.

Может быть, К. Ф. Вернер чрезмерно завысил эти цифры, но он сделал важный акцент на протяженности территорий, подчиненных Карлу Великому и Людовику Благочестивому. В соответствии с тем, насколько государи были способны, при их методах управления, навязывать свою волю или хотя бы передавать приказы[60] в своих огромных владениях, они могли собирать довольно многочисленные армии, даже если каждая область выставляла лишь скромный отряд, по сравнению с общим количеством юридически военнообязанного населения. Кроме того, выводы К. Ф. Вернера показывают, что, по крайней мере, в начале IX в. ядро каролингской армии формировалось из людей, прочно связанных с сувереном, и эта связь носила либо публичный характер, как в случае с графами, либо личный, – как в случае с вассалами.

Существование четких правил набора в армию наводит на мысль о том, что зачастую власти боялись недобрать бойцов. Конечно же, добровольцев, привлеченных жаждой приключений и добычи, было недостаточно. Не следует забывать, что сохранение воинской повинности преследовало также экономическую и фискальную цели. Ведь уклонение от службы каралось большим штрафом (heribannum); так, например, в 805 г. неявившиеся по призыву в королевское войско, владея движимым имуществом (золото, серебро, доспехи, скот, одежда), оцененным в 6 ливров, должны были заплатить большой штраф в размере 60 солидов; соответственно тот, кто владел имуществом на 3 ливра, платил 30 солидов, и тот, кто владел имуществом на 2 ливра, – 10 солидов[61]. Взимание штрафов и набор в армию часто возлагались на одних и тех же людей, исполнявших обе функции одновременно. Держателей мансов принуждали снабжать войска скотом (carnaticus), в первую очередь овцами, в качестве продовольствия, а также изымали у них волов и повозки (hostilense или hostilium).

Сама по себе важность, которую каролингское законодательство придавало проблемам снабжения войск, указывает на то, что силы, участвовавшие в военных кампаниях, вряд ли были небольшими: в одном капитулярии, датируемом последними годами царствования Карла Великого, каждому графу предписывается сохранять 2/3 лугов в его графстве для нужд войска. В послании аббату Фульраду, написанном, без сомнения, в 806 г., Карл Великий, указав место и дату их встречи, приказывает адресату запастись повозками, нагруженными различными инструментами, провиантом на три месяца, оружием и одеждой на полгода. Что касается королевских доменов, то они должны были поставлять повозки стандартного размера, обтянутые кожей, которые можно было переправлять через реки.

Долгое время каролингские войска вели по преимуществу наступательные кампании, время начала которых, а иногда и длительность могли определяться заблаговременно. Тем не менее, власти стремились ускорить процесс мобилизации. По крайней мере с 790 г. она происходила в два этапа: сначала местные власти (графы, епископы, аббаты и аббатисы, крупные королевские вассалы) получали от государевых посланцев (missi) приказ о боевой готовности; и в таком случае они могли составить список «воюющих» и «снаряжающих», перепроверить имеющееся снаряжение, запастись провизией; когда наконец приходил приказ присоединиться к королевской армии, все было готово для немедленного выступления, которое, согласно одному из актов Людовика Благочестивого, следовало начать в течение 12 часов.

Помимо воинов палатинов, подчиненных непосредственно королю, в армию входили отряды из различных крупных областей или королевств, на которые была разделена Империя. Так, по свидетельству «Анналов Франкского королевства», в армии, которую Карл Великий повел на Сарагосу в 778 г., находились уроженцы Бургундии, Нейстрии, Баварии, Прованса, Септимании и даже отряд лангобардов. Такие большие армии, сформированные одновременно по этническому и административному принципу, включали в себя целый ряд более или менее самостоятельных подразделений.

Существовали и иные формы военной деятельности, предполагавшие участие других людей. Это прежде всего – принудительные работы по ремонту и постройке крепостей в пограничных зонах (marcae). Защита крепостей возлагалась либо на местное население (warda, wacta), либо на профессиональных воинов. Последние иногда образовывали настоящие военные колонии и составляли костяк тех небольших ударных групп, выполнявших отдельные, четко определенные задания, которые в источниках называются scarae (от нем. Schar – военный отряд), их члены назывались excariti или scariti homines.

При всей их ограниченности, военные успехи франков на протяжении всего VIII в. никоим образом не предвещали поражений следующего столетия. По правде сказать, в период правления Людовика Благочестивого (814-840 гг.) защита границ Империи была более или менее налажена; предпринимались попытки захватить Бретань; удалось удержать датскую границу (limes danicus). Нашествия болгар в 827 и 829 гг., так же как и проникновение сарацин в Испанскую марку (826-827 гг.) и постепенное отторжение Корсики, Сардинии и Балеарских островов, не имели серьезных последствий. Трудно определить, почему Франкская держава тогда устояла, благодаря ли своему престижу, все еще эффективной системе обороны, или слабой внешней агрессии.

Однако с 840-х гг. сарацинские пираты усилили натиск на Средиземноморье, Апеннинский полуостров подвергся нападению со всех сторон и прибрежные города оказались под властью мусульман (иногда на долгое время).

Но самой серьезной опасностью, угрожавшей Империи, были викинги. За первые двадцать лет правления Карла Лысого норманны добились значительных военных успехов и собрали самую богатую добычу. Впоследствии, когда франки смогли организовать сопротивление, норманны изменили тактику и, кроме того, цель своих вторжений: беспорядочные грабежи сменились продуманной эксплуатацией побежденного населения, а потом и постоянным поселением на территории, которая была признана их владением; именно так с 878 г. развивались события на северо-востоке Англии (будущая «область датского права» – Danelaw) и с 911 г. – в области Ко, графствах Руана, Эвре и Лизье, которые Карл Простоватый оставил Роллону. После этого первая волна скандинавской экспансии схлынула, и приблизительно на полвека наступило относительное спокойствие.

Не стоит искать причину побед норманнов в их численном превосходстве: отряды викингов, состоявшие обычно из нескольких сотен бойцов, были вооружены не лучше, чем франки, в частности, они нередко пользовались мечами каролингских земель; правда, их собственная большая двуручная датская секира была чрезвычайно эффективна в массовом рукопашном бою. По свидетельству Аббона[62], готовясь к осадной войне, норманны ограничились тем, что с помощью перебежчиков скопировали осадные орудия своих противников. Зато их главным козырем была необычайная мобильность: используя то корабли, «основной инструмент викингского империализма»[63], то коней, захваченных у врага, норманны вели смешанные боевые действия, одновременно на суше и на воде, и им легко удавалось застигнуть противника врасплох, причем сами никогда не попадали в западню. Впоследствии норманны несколько утратили способность к быстрому перемещению: превратившись в «полуоседлых флибустьеров»[64], они стали возводить укрепленные лагеря с валами и бревенчатыми частоколами, подобные тем, что сооружались в Скандинавии, и использовали их для хранения провизии, оружия и награбленного добра. Наконец, эти дьявольские язычники и святотатцы были выходцами из чисто военного общества, где каждый с отрочества до самой смерти не расставался с оружием. Современники считали их способными на любую жестокость, коварство или дерзость.

В первый период норманнских набегов, приблизительно в 840-865 гг., франки, явно растерявшиеся, сопротивлялись очень слабо. Многие епископы и графы спасались бегством, бросая население на произвол судьбы. Все, как могли, уклонялись от участия в долгой и невыгодной войне и предпочитали дать себе отсрочку, выплачивая большие компенсации. Даже хорошо укрепленные города не умели обороняться. Короче говоря, царил полный хаос, с которым Карл Лысый при всем желании ничего не мог поделать. Позднее удалось организовать сопротивление в отдельных областях, конечно, слишком пассивное, но сравнительно эффективное. На территориях от бассейна Луары до Рейна по инициативе короля или других лиц начинаются повсеместное строительство укрепленных мостов (таких, как в Питре на Сене), крепостей и замков, реставрация городских стен и подготовка монастырей к обороне. Хроники приводят даже несколько примеров участия в борьбе простолюдинов.

Однако нельзя утверждать, что достигнутые результаты были связаны с усилиями франков, а не с некоторым ослаблением агрессии викингов. Когда викинги снова вторглись в Империю в 879-887 гг., франки сопротивлялись немногим лучше, чем прежде, часто ограничивались выплатой дани в обмен на их уход. Если норманны смогли осесть в Галлии навсегда, то сарацины, столкнувшиеся с активным противодействием Лотаря I (846 г.) и Людовика II (поход на Беневент в 866 г., возвращение Бари в 871 г.), упорным сопротивлением местного населения и методичными контратаками византийцев (начиная с 885 г.), недолго смогли удерживать лишь небольшие плацдармы в Италии.

В конечном счете успехи норманнов следует объяснять главным образом отсутствием всякого «братства и согласия» между потомками Людовика Благочестивого, стремительным упадком центральной власти, вследствие чего правители, особенно западной области Франкского государства (Francia occidentalis), а также и центральной области Франкского государства (Francia media), оказавшись под давлением знати (proceres), одновременно лишились большей части войска и средств. Конечно, Карл Лысый мог повторять в своих капитуляриях распоряжения славных предков, но боевые действия были только ширмой, прикрывавшей жалкие остатки былого могущества.

ГЛАВА II

ЭПОХА ФЕОДАЛИЗМА (начало X – середина XII в.)

Смерть Людовика Благочестивого в 840 г. ознаменовала решительный поворот в истории Каролингской империи: ее прежние территориальные границы никогда больше не восстанавливались надолго; однако правил по-прежнему император, причем его авторитет вызывал зависть, а различными частями Империи все еще управляли короли из династии Каролингов. В правление Карла Толстого на миг могло показаться, что все наследие Каролингов вновь и надолго попало в руки одного человека. Однако это была только иллюзия, которую рассеяли события 887-888 гг. Они свидетельствовали об окончательном крушении каролингской мечты. В новых политических условиях военные действия в Западной Европе принимают иной облик.

1. ОБЩИЕ ЧЕРТЫ

В результате сражения при Лехфельде в 955 г. угроза со стороны венгров была устранена, завершились последние набеги викингов и сарацин (начало XI в.), и Западу, вышедшему из состояния обороны, удалось в течение нескольких поколений существенно расширить сферу своего влияния. После христианизации Польши, Венгрии и скандинавских королевств, господство латинского христианства распространилось на север и восток; удалось оттеснить и ислам: в Испании – благодаря Реконкисте, в Средиземноморье – после захвата Сицилии и основания латинских государств на Ближнем Востоке. В то же время, в результате как военного, так и экономического и демографического подъема, за Эльбой складывалось новое германское государство. В столкновениях со своими врагами, соседями или соперниками, воины Запада добивались все новых успехов.

Эта экспансия тем более примечательна, что она произошла в эпоху ярко выраженной раздробленности власти. Несомненно, в Х-ХП вв. существовали и появлялись большие государства, сравнительно сплоченные, как королевство Англия, нормандское королевство в Южной Италии, Кастилия, но Франция, как и Империя, несмотря на сохранение старых политических институтов, была разделена на многочисленные герцогства, маркграфства, графства, баронства или простые сеньории, которые представляли собой политические образования, пользующиеся определенной самостоятельностью и даже неким подобием суверенитета. Для того явления, которое называется феодализмом, раздробленность характерна даже больше, чем личные связи, ритуалы оммажа и вассальной зависимости. Каждое из десятков и сотен больших и малых княжеств стало центром независимой военной системы, обладавшей, помимо особых средств нападения и защиты, правом и полномочием объявлять войну, вести ее и заключать мир. Отсюда и обилие зачастую незначительных стычек, осад, грабежей, поджогов, схваток и сражений, повествование о которых – повседневный хлеб тогдашних анналистов и хронистов. Преобладали мелкие войны, хотя случались и крупные походы[65], в которых участвовали армии и целые народы и королевства, даже весь западнохристианский мир.

В эпоху феодализма почти повсюду основную роль стал играть тяжеловооруженный всадник с копьем и мечом, защищенный коническим шлемом и кольчугой. В «Истории Франции» Рихера, написанной в самом конце X в., мы обнаруживаем выражение «воины и пехотинцы» (milites peditesque), которое подтверждает, что воин (miles), солдат по преимуществу, был конным бойцом. Тот же автор не делает различия между сословием всадников (ordo equestris) и сословием воинов (ordo militarise). Монополизировав военное дело и воинский престиж, воины (milites) стали не только профессиональными военными, но и господствующим сословием в обществе. Однако даже если они составляли, вслед за собственно знатью (nobiles), настоящую аристократическую группу, их среда оставалась сравнительно открытой и в нее мог попасть всякий, кто независимо от своего происхождения и состояния был способен проявить воинские качества.

В то же время низшие слои общества более или менее регулярно были лишены права участвовать в военных действиях или же играли в этой сфере лишь роль, несомненно, полезных и необходимых, но презираемых вспомогательных войск. С этого времени крестьян стали называть невоинственной, или безоружной, чернью (imbelle, inerme vulgus), в отличие от военной элиты (pugnatores). Поскольку в большей части Западной Европы города были редкими, бедными, чуждыми окружающему их сельскому миру, то ополчение, которое составляли их жители, едва ли было способно обеспечивать самооборону под защитой крепостных стен и не особенно вмешивалось в боевые действия.

Впрочем, города были далеко не единственными укрепленными центрами. В это время действительно появляется много замков, представлявших собой примитивные постройки, во многих областях чаще из дерева, чем из камня, возведенные на искусственных холмах или природных скалах и защищенных рвом и палисадом. Эти крепости, служившие жильем и средством защиты, были также центрами той нервной системы, которая позволяла контролировать – в политическом и военном отношении и эксплуатировать – в хозяйственном отношении – сельские местности. Там размещались (во всяком случае, могли размещаться) отряды воинов.

Почти везде деньги были редкостью; правители и магнаты обладали ограниченными, постоянно иссякающими денежными ресурсами; служба воинов оплачивалась по преимуществу пожалованием земель, фактически в наследственное владение, в обмен на некоторые обязательства военного характера. Безусловно, наем солдат за плату полностью не исчез, но оставался второстепенным, побочным явлением, во всяком случае менее важным, чем содержание гарнизона замка за счет богатого магната, сеньора.

Наконец, действия и образ мышления воинов находились под более или менее сильным влиянием Церкви, которая предлагала или предписывала новый идеал христианского воина: стремилась то прославлять военные добродетели, когда он сражался против неверных, то, наоборот, ограничивать и облагораживать их, когда речь шла о междоусобной борьбе.

Это общая картина; но у каждой страны имелись особенности, которые заслуживают отдельного анализа.

2. СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ

Св. Бернар писал о Священной Римской империи: «Ваша земля изобилует доблестными мужами; известно, что она населена могучими юношами; весь мир вас превозносит, и молва о вашей отваге обошла всю землю»[66].

Со времени создания самого могущественного государства Запада – Священной Римской империи – наиболее многочисленными и грозными военными силами могли похвалиться римские императоры и германские короли Саксонской, позже Салической династии. Правда, их задача была весьма сложной: они одновременно должны были: сражаться в Германии в гражданских войнах (bella civilia) против владетельных князей, стремившихся освободиться от центральной власти или потеснить ее, отражать набеги датчан, покорять заэльбские славянские племена вендов и лужичей, распространять свое влияние на Польское и Венгерское королевства, а также на Чешское княжество, защищать или расширять границы Империи на западе и, наконец, подчинить германской власти Итальянское королевство. В этом смысле Отгоны и императоры Салической династии, которые защищали, поддерживали мир или расширяли обширную территорию, а также почти ежегодно проводили военные походы в том или ином направлении, являются преемниками Каролингов. К тому же многие немецкие государи, такие, как Отгон Великий, Генрих II, Конрад II и Генрих IV, были прославленными военачальниками.

К числу их исключительно важных военных успехов нужно отнести победу, одержанную над венграми, или мадьярами. Этот народ, родственный гуннам, аварам и протоболгарам, обосновался в конце VIII в. в низовье Дуная, в местностях, которые позже станут областями Бессарабии, Молдавии и Валахии. Несомненно, сами венгры были вынуждены тронуться в путь под натиском других народов, прежде всего печенегов. Византийский император Лев VI (886-912 гг.) использовал венгров в борьбе против болгар; но когда последние объединились с печенегами, венгры были вынуждены продолжить свое движение на запад и пересечь Карпаты (895 г.). Они вышли на Паннонскую равнину, изгоняя или подчиняя населяющие ее малочисленные народности. С этого замечательного плацдарма и началась серия набегов на Запад. В период с 899 по 955 г. насчитывается 33 набега. Подверглись нападению Франция и Италия, сильно пострадала Германия.

Венгры создали своеобразную «военную республику»[67], объединившую несколько племен. Политические права имели только мужчины, умевшие пользоваться оружием. Каждое племя избирало себе вождя (венг. hadnagy; лат. dux) из одной и той же семьи. В свою очередь вожди выбирали князя (princeps), из родаАрпадов (в период набегов). Народное собрание у венгров созывалось для решения важных вопросов, например о военном походе. Венгерские всадники, вооруженные мечом, копьем и луком, были только слабо защищены неким подобием войлочной куртки. Их боевой клич (hui, hui, о котором рассказывает Лиутпранд[68]) часто вызывал панику. Венгров считали ужасными уродами. Еще в XII в. епископ Бамберга, Отгон Фрейзингенский, проезжавший через Венгрию на пути в Святую землю, писал: «Нужно восхищаться терпением Господа, отдавшего столь приятную землю не скажу людям, но неким чудовищам в человеческом облике»[69]. Подозревали, что венгры пьют кровь своих врагов. Их тактика была такой же, что и у степных народов: внезапная атака, сопровождаемая ливнем стрел, затем притворное бегство с целью спровоцировать противника на преследование; и когда последние ломали свой строй, венгры разворачивались и набрасывались на них. Свои лагеря они окружали для защиты повозками. Когда венгры оказывались в сложном положении, они отказывались от битвы. В течение долгого времени у них не было осадных машин; им также крайне редко удавалось захватывать замки и укрепленные города. Венгры либо ограничивались тем, что сжигали предместья, либо устраивали более или менее плотную блокаду. На Западе восхищались их сплоченностью в битве: они всеми силами старались вернуть пленников и сжигали тела своих товарищей, погибших в сражении, с тем чтобы доставить их прах на родину.

«Хроника венгров» (Chronica Hungarorum) так представляет их силы: «Они разделились на семь армий, каждая из которых имела собственного военачальника, и выбрали сотников и десятников на обычный манер; в каждой армии было 30 857 бойцов <...>, т. е. всего 216 000 человек из 108 племен, притом что каждое племя выставляло 2000 воинов»[70]. Цифры фантастические, но они, во всяком случае, дают представление о численности подлежащих мобилизации венгров, бравшихся за оружие для защиты родных мест. Впрочем, было высказано мнение, что набеги венгров были делом аристократического меньшинства, – делом, которое превратилось для них в стиль жизни; это меньшинство сильно отличалось от народных масс, довольно быстро ставших оседлыми и мирными крестьянами[71].

Сложно увидеть в нападениях венгров серьезный политический замысел; в отличие от норманнов и сарацин, они даже не стремились надолго закрепиться в регионе, городе или крепости. Правда, если венгры покидали свои земли по обыкновению в первые дни весны, чтобы вернуться обратно с добычей к концу осени, то порой им случалось зимовать на христианской территории, как это произошло в 937-938 гг.

Вместе с тем венгры умели извлекать выгоду из обстоятельств. Иногда они были довольно хорошо осведомлены о положении стран, на которые собирались напасть. По словам Льва VI: «Они с наибольшей заботой выбирают удобный момент». А Лиутпранд указывает, что великому нашествию 899-900 гг. предшествовала фаза разведки. Планам венгров явно благоприятствовали несовершеннолетие правителя, регентство, гражданская война, и им случалось получать поддержку внутри страны. Однако главным козырем венгров была внезапность нападения. Их вторжения не имели каких-либо политических или военных причин. Внезапно появляясь, неуловимые маленькие отряды, «эти похотливые гадюки», как их называет составитель «Chronicon Ebes pengense», при первой возможности брали под контроль дороги и перевалы и не давали властям времени подготовиться, выработать какой-либо план зашиты.

Как и во времена норманнов, реакция Запада запаздывала. Население регионов, которым грозило нападение, предпочитало укрываться в городах и замках или даже прятаться в лесах и на болотах. Пытались также заплатить венграм за уход. Удавалось достигнуть перемирий, иногда длительных. В конце концов в Германии поняли, что захватчики уязвимы. Более высокое положение заняли духовные вожди: аббат Фульды – в 915 г., аббат Санкт-Галленского монастыря – в 926 г. Во времена правления Конрада I (911-918 гг.) немецкие герцоги и графы тоже доказали свою решимость. Наследник Конрада Генрих I Птицелов (919-936 гг.) сначала согласился платить дань, но затем коренным образом реорганизовал военную систему, увеличив количество городов и обеспечив им защиту[72]. «Он отобрал каждого девятого из числа военных поселенцев и поселил их в городах, с тем чтобы каждый выстроил за остальных своих сотоварищей по восемь домов, собирал и сохранял третью часть всего урожая, а остальные восемь чтобы сеяли и собирали урожай для девятого и сохраняли его в своих определенных местах»[73]. Король также обратился с призывом к саксонскому крестьянству, которое имело определенный военный опыт, полученный в столкновениях со славянами, и даже к бандитам, преступникам – последних он использовал как наемников и поселил в предместье Мерзебурга (legio Mesaburiorum). Одержав несколько побед над славянами, Генрих I решил, что отныне располагает армией, достаточно привычной к конным сражениям; ядро ее составляли вооруженные всадники (milites armati), о которых упоминает Видукинд Корвейский. С согласия магнатов он отказался платить венграм за мир. Позднейшая легенда даже допускает, что вместо требуемой дани король послал им собаку, у которой приказал отрубить уши и хвост. Ответ не заставил себя ждать: венгры захватили Саксонию; Генрих I Птицелов отважился выступить против них и одержал победу (сражение при Альштедте 15 марта 933 г.).

В 955 г. сыну Генриха I, Отгону Великому, предстояло закрепить этот успех. Вступив в Швабию, венгры осадили Аугсбург (8 августа). Город был окружен каменной стеной, но невысокой и без башен. В то время как рыцари епископа вышли из города, чтобы сдержать первый натиск, население лихорадочно укрепляло городские стены. На следующий день подошли венгры с осадными машинами. Узнав о подходе Отгона и его отрядов из швабов, чехов, саксонцев, франконцев и баварцев, они прервали свои маневры, чтобы дождаться противника. Согласно обычаю, 9 августа немецкие воины постились. Утром следующего дня у Лехфельда они поклялись друг другу в мире и взаимной помощи. Армия Отгона включала в себя 8 отрядов кавалерии (legiones). После первой неудачной стычки Отгон развернул свои войска в боевой порядок (acies). Лобовая атака тяжелой кавалерии немцев обратила венгров в бегство, большинство из них не имели ни щитов, ни шлемов, ни кольчуг. Преследование было успешным. Чтобы надолго ослабить своих врагов, Оттон приказал казнить их пленных вождей. Расчет оказался верным: судя по анналам Германского королевства, только в 1030 г. государь вновь повел большую армию против венгров[74].

Итальянский поход (expeditio italica), который называют также «походом за Альпы» (expeditio ultra Alpes, trans Alpes) и начиная с 1135 г. «римским походом» (expeditio romana), был другой важной военной акцией. Конечно, он включал в себя не только воинский аспект. Главной целью германского короля, когда он по восшествии на престол переходил через Альпы, было венчаться короной лангобардских королей и добиться от папы императорского венца. Став правителем Италии, Оттон должен был управлять, администрировать, вести переговоры. Но одного присутствия довольно часто было недостаточно для того, чтобы сразу подчинить мятежников или непокорных; поэтому приходилось применять силу и против них, и против других врагов – византийцев и норманнов. Во всяком случае, в течение своего похода, часто затягивавшегося на несколько лет, императорский двор выглядел как военный лагерь, где жили германские князья и рыцари, всегда готовые к бою. С момента вступления на престол Отгона Великого в 936 г. до смерти Лотаря Суплинбургского в 1137 г. было совершено двадцать итальянских походов, не считая почти одиночного путешествия Генриха IV в 1076-1077 гг., известного по эпизоду в Каноссе. Обычно войска, сбор которых происходил в Аугсбурге или Регенсбурге, проходили через перевал Бреннер, реже – через перевалы Сен-Готард и Мон-Сени. В большинстве случаев переход через Альпы начинался в августе или сентябре, но иногда – в начале весны и даже в ноябре, декабре или феврале. Перейдя Бреннер, армия собиралась на Ронкальской равнине, где проводился подсчет численного состава. «Обычай франкских и германских королей на самом деле таков: каждый раз, когда они с рыцарством переходили Альпы, чтобы взять корону Римской империи, они останавливались на вышеупомянутой равнине. Там рыцари подвешивали щит на деревянный шест, и придворный герольд призывал вассалов нести караульную службу около короля в следующую ночь. Князья с их свитой с помощью герольдов вызывали своих вассалов. На следующий день имя того, кто накануне отсутствовал, вновь оглашалось в присутствии короля, князей и магнатов, и всех вассалов, оставшихся дома без согласия своих сеньоров, лишали их фьефов»[75]. Возвращение часто происходило в теплое время года, с мая по сентябрь, но могло иметь место и в середине зимы.

Чтобы собрать войска, необходимые для защиты страны, итальянских походов, борьбы с народами, жившими на восточной границе, германский король обычно прибегал к праву бана. Оно было юридической основой «декрета короля», или «эдикта короля», с которым тот мог обратиться ко всему населению в случае крайней опасности. В этом случае речь шла о «зове отечества» (clamor patriae). Сопротивлявшимся, которых рассматривали как военных дезертиров (desertores militiae), грозило жестокое наказание, хотя, по крайней мере с конца XI в., во всей Германии был провозглашен общий мир. Нередко принимали участие и крестьяне, иногда в коннице, но чаще в пехоте. Один австрийский маркграф созвал против Чехии всех – вплоть до волопасов и свинопасов. В Саксонии против Генриха IV восстали народные массы, «более привычные к сельскому труду, чем к конным сражениям», замечает с характерным презрением Ламберт Герсфельдский[76]. В некоторых областях, например, во Фрисландии, а особенно к северу от Эльбы, не существовало четкого различия между свободным крестьянством, держателями аллодов и рыцарским сословием (Ritterstand). Иногда армии пополнялись за счет купцов и горожан.

В зависимости от обстоятельств эти вспомогательные отряды были то полезными, то обременительными. Фактически же главную силу королевской армии составляла прежде всего тяжеловооруженная кавалерия: избранные воины (milites electi), вооруженные всадники (milites armati) и кольчужные воины (milites loricati), – к которой присоединялись части, экипированные гораздо хуже; они известны нам под разными наименованиями: щитоносцы (clipeati milites), оруженосцы (scutiferi, scutarii, armigeri). Все эти формирования составляли «войсковой щит» (нем. Heerschild) отдельной области, князя или аббатства.

У короля был свой «войсковой щит» – придворные отряды, находившиеся в его прямом подчинении (palatini milites, privati milites). К королю присоединялись светские и духовные князья (князья, герцоги, графы, аббаты и епископы). Ни один поход не мог быть успешным без содействия или преданности этих магнатов. Если же они нарушали присягу и не являлись на зов, то королю не хватало войск для организации похода. Так произошло в 1124 г. во время вторжения во Францию Генриха V: «Он не привел с собой много людей, ибо немцы неохотно сражаются против иноземных народов»[77]. Каждый магнат приводил отряд, численность которого определялась приблизительно (согласно обычаю). Например, Польша и Чехия должны были выставить по крайней мере 300 рыцарей для участия в римском походе. В целом военная служба в Италии была менее обременительной: так, договор феодального типа, заключенный между архиепископом Трирским и графом Ар-лона, предусматривал, что последний должен выставить 40 щитоносцев (scutati) по эту сторону Альп и 20 – за Альпы.

Ценные сведения предоставляет нам уникальный для того времени документ: «Indiculus loricatorum» – список тяжеловооруженных всадников, созванных в 981 г. Оттоном II для итальянского похода. За год до этого император уже сформировал одну армию, которая к этому времени сражалась с сарацинами в Южной Италии. На этот раз речь шла о новом наборе, от которого освобождались, в частности, саксонские войска – либо потому, что они уже находились в Италии, либо потому, что их оставили на месте для зашиты Германии от славян. Документ содержит 47 имен светских лиц, епископов и аббатов, каждый из которых должен был прислать (mittere) или привести (ducere) определенное количество кольчужных воинов: например, Эркен-бальд, епископ Страсбургский, был обязан прислать 100 человек, аббат Мюрбаха – 2 0, граф Ансфред – 10. Общее число тяжеловооруженных всадников достигло примерно 2080. Если произвести экстраполяцию этих данных, можно предположить, что епископства к северу от Альп, зависимые от императора, должны были выставить 1822 тяжеловооруженных всадника, а королевские аббатства – 1200 всадников. Можно предположить, что силы, выставленные светскими лицами, были в два раза больше. Помимо придворных воинов (milites aulici) Отгона II, ядро которых составляла его личная охрана славянского происхождения, они включали в себя отряды герцогов, маркграфов (последних было особенно много в Саксонии и Баварии, где они занимали высокое положение), пагов (pagi), королевств; наконец, прямых королевских вассалов, не имевших титулов герцогов, маркграфов и графов. В итоге общая численность кольчужных воинов достигла 6000, из которых 1400 прибыли из Баварии, 900 – из Аламаннии, 1100 – из Лотарингии, 800 – из Франконии и, по крайней мере, 1500 – из Саксонии. Одновременно Оттон II мог располагать силами Итальянского королевства (regnum Italiae), которые обычно использовались в самой Италии, а также, хотя и реже, за Альпами – против Франции, Чехии и Венгрии. В списке 981 г. не названы беневентские князья – в данном случае они поддержки не оказали. Все это позволяет утверждать, что причина поражения Отгона II 13 июля 982 г. у мыса Колонна заключалась вовсе не в малочисленности войск. Источники единодушно подчеркивают значительность императорских потерь. Примечательно, что Оттон не признал себя побежденным и довольно быстро подготовил реванш: это свидетельствует о том, что воинские ресурсы, находящиеся в его власти, позволяли ему восполнять потери[78].

Некоторые из кольчужных воинов несли государственную службу франкского типа, другие служили ради бенефиция (beneficia), который получали в качестве платы за ратные труды (labor militaris); многие принадлежали к категории несвободных, и их называли министериалами (лат. ministeriales; фр. chevaliers-serfs; нем. Dienstleute). Они встречаются со времени правления Конрада II. По своему правовому статусу министериалы полностью зависели от магнатов, на службе у которых они состояли прежде всего в качестве воинов. Сеньор жаловал им земли, но часто случалось, что их содержали в доме как привилегированных слуг.

В одном документе, касающемся министериалов архиепископа Кельнского, уточняются условия их службы: если земле архиепископа что-либо угрожало, все министериалы, независимо от того, владели они леном или нет, должны были следовать за своим господином в границах его владений, чтобы защищать их с оружием в руках; за пределами этих владений они уже не были обязаны что-либо предпринимать, кроме как по собственной воле или за вознаграждение, выплачиваемое архиепископом. Министериалы должны были также сопровождать архиепископа на коронацию императора за Альпы, эта служба относилась прежде всего к министериалам, получившим от архиепископа лен, доходы от которого достигали 5 марок. Их сеньор обязывался предоставить каждому из них 10 марок и 40 локтей сукна для экипировки, а также вьючное животное с упряжью, два дорожных мешка, 4 подковы и 24 подковных гвоздя из расчета на двух министериалов. Более того, как только они достигали Альп, архиепископ должен был выплачивать каждому министериалу по марке в месяц на протяжении всей поездки. Предусматривался сложный ритуал на случай, если эта сумма не будет регулярно выплачиваться: потерпевший министериал обретал свободу. Министериалы, получавшие менее 5 марок, могли при желании остаться дома, выплатив отступное (лат. herstura; нем. Heersteuer), равное половине дохода с их лена. В любом случае архиепископ должен был объявить о походе по меньшей мере за год и один день до выступления[79].

Хотя лен все больше и больше становился основой военной службы, ни король, ни магнаты не имели права требовать от своих свободных или несвободных вассалов бесплатной и бессрочной службы[80]. Тем или иным образом им нужно было платить, и есть даже несколько примеров использования настоящих наемников (solidarii, stipendarii milites, conducti milites)[81]. Подобная практика была особенно распространена в западных областях Империи и в Италии.

В конце XI в. один итальянец, Бенцоне из Альбы, даже убеждал Генриха IV заменить феодальную службу налогом, который позволил бы ему набирать наемников. Подобный совет английский король Генрих I дал своему зятю Генриху V после неудачного похода против Франции в 1124 г.

Традиция обязывала короля лично руководить любым важным походом. Возраст здесь не имел значения: Оттону III исполнилось 11 лет, когда он повел свою армию против саксонцев (991 г.), а Генрих IV в 13 лет участвовал в войне с венграми (1063 г.). Однако иногда происходила передача командования; по каролингскому обычаю король доверял свою власть одновременно двум лицам: мирянину – герцогу и священнику – епископу.

Даже если структура армии была вполне феодальной, то крупные формирования, входившие в ее состав, создавались на территориальной или даже этнической основе: в каждом королевстве (regnum) формировался свой отряд под командованием герцога. Наконец, важный элемент военного механизма представляли собой замки, вверенные попечению комендантов (Burgmannen, или castellorum custodes), крепости охраняли границы от датчан, славян и венгров. Немецкий термин Burgward, которым их обозначали, относился не только к самому замку, но и ко всей подконтрольной ему округе.

В Итальянском королевстве (regnum Langobardorum, regnum italicum) нашествие лангобардов, а затем каролингское завоевание почти полностью разрушили римские политические традиции. В IX в. власть монарха была представлена там графами франкского происхождения. Граф назначался в каждые епархию и город. В самых опасных регионах графства объединялись в более крупные военные округа – марки, управлявшиеся маркграфом. Когда династия Каролингов прекратила свое существование, графы, по-прежнему оставаясь государственными чиновниками, стали также вассалами короля Италии.

Воспользовавшись смутами, которые потрясли королевство главным образом с 888 по 915 г., графы и маркграфы сумели сделать свои должности не только пожизненными, но и наследственными. Более того, согласно правилам наследования феода в лангобарде ком праве, после смерти владельца феод делился по числу наследников. В первой половине X в. известны, например, два маркграфа Ивреи, а в 1014 г. титул маркграфа Лигурии носили три или четыре человека. В результате – все большая раздробленность, скорее земельная, чем политическая. Она была причиной бесконечных военных столкновений и насилия, и наряду с венгерской угрозой и ослаблением королевской власти, способствовала сложному процессу, который итальянские историки называют строительством системы крепостей (incastellamento). Некоторые из этих замков были построены королем, другие – графами и маркграфами на территории их «должностных феодов» и крупными аллодистами; чтобы защитить города, более многочисленные, чем на Западе, король доверил епископам опеку (tuitio) над населением, т. е. дал им графскую власть. В течение X в. епископы постепенно заняли свое место в феодальной системе; некоторые епископства стали даже настоящими сеньориями, например, три истрийских епископства (Триест, Пола и Паренцо) и Аквилейская патриархия, особо подверженные внешним угрозам. Эта «феодализация» высшего духовенства еще более усилилась в годы правления императоров Саксонской династии, которые выбирали епископов среди верных им людей и опирались на них в борьбе против светской аристократии, гораздо более независимой и укрепившейся на своих землях. Оттон I доверил графскую власть над городом и его окрестностями на 3-4 мили епископам Пармы, Асти и Реджо Эмилии; Оттон II поступил так же с епископами Лоди, Аквы и Тортоны; Оттон III продолжал ту же политику в отношении епископов Пьяченцы, Кенеды, Равенны и Брешии.

К 1000 г. ситуацию можно схематически представить следующим образом: маркграфы и графы владели лишь небольшим количеством городов – Миланом, Павией, Турином, Мантуей, Вероной и Тревизо. В других местах они были вытеснены из городских центров и их ближайших окрестностей епископами. Большую часть времени маркграфы и графы проводили в сельских скальных крепостях (rocca) или замках (castello), в окружении дружины (masnata) воинов, которым впоследствии начали жаловать феоды. Кроме того, графы и маркграфы могли рассчитывать на ополчение местных жителей (pedites, homines, habitatores), чьей обязанностью была защита родины (defensio patriae) в границах их области. Властителями городов были епископы, которых короли-императоры возводили в сан, вручая посох и кольцо. У них было свое военное и административное окружение, прежде всего их непосредственные вассалы (primi milites, или milites majores), среди которых находились поверенные, видамы, «капитаны народа» или капитаны привратной стражи; затем младшие вассалы (secundi milites, или milites minores), которые являлись вассалами второй ступени (vavassores) по отношению к епископу и вассалами третьей ступени (vavassini) по отношению к королю Италии. Если граф мог воспользоваться помощью местного ополчения, то епископ, в случае необходимости, мог призвать на защиту города всех горожан. Именно так поступил в начале XI в. архиепископ Милана Ариберт, созвав «всех обитателей прихода св. Амвросия... от мужиков до воинов, от бедного до богатого»[82].

Теоретически король Италии мог располагать всеми этими силами, которые формально составляли воинство королевства (militia regni). Практически же помощь, которую он получал от светских и духовных феодалов, была очень ненадежной и зависела от постоянно изменявшихся политических обстоятельств.

3. ФРАНЦУЗСКОЕ КОРОЛЕВСТВО

В отличие от германского государства, Франция эпохи феодализма была гораздо лучше защищена от внешней угрозы в силу своего географического положения. В целом у нее было гораздо меньше сухопутных границ. Там не было ничего похожего на те военные округа, или марки, которые составляли периферию Империи: с севера на юг марка Биллунгов, Северная саксонская марка, Лужицкая, Мейсенская марки, Восточная марка (будущая Австрия), марки Штирия, Каринтия и Крайна; там не происходило ничего, подобного великим итальянским походам. Другими словами, к западу от Мааса, Соны и Роны воинские силы активно развивались в замкнутом пространстве, хотя в некоторых крупных экспедициях, таких как завоевание Англии, крестовые походы, Реконкиста, участие «французов» было решающим.

Несмотря на то, что вплоть до царствования Филиппа Августа (1180-1223 гг.) капетингские короли были вынуждены придерживаться ограниченной политики, добрую часть своего правления им приходилось сражаться. Об этом свидетельствуют военные анналы времен Людовика VI Толстого (1108-1137 гг.). Еще при жизни своего отца Филиппа I (1060-1108 гг.) Людовик проявил себя главным образом в военной сфере, поскольку он был предводителем армии (dux exercitus) и «защитником королевства» (defensor regni). Людовику исполнилось 16 лет, когда он впервые принял участие в военных действиях 1097 г. во время конфликта с Вильгельмом Рыжим, королем Англии и герцогом Нормандии. В 1098 г. Людовик осуществляет многочисленные набеги на Берри, Овернь, Бургундию и Понтье. В 1101 и 1102 гг. он осаждает Монморанси и в ходе кампании против Дре де Муши сжигает его замок. В том же 1102 г., собрав свои силы в Реймсе, он два месяца подряд сражается с Эблем II, графом де Руси. В 1103 г. театр военных действий перемещается: Людовик захватывает донжон Мен-сюр-Луар и сжигает церковь по соседству, затем успешно обороняет замок Монтегю на Эне. После перерыва он организует поход против Монлери (1105 г.), захватывает Гурней в 1107 г., но терпит неудачи под Шеврезом, Монлери и Бретанку-ром. В 1108 г. Людовик совершает поход в Берри, чтобы прекратить грабежи Гумбо, сеньора Сен-Севера. После восшествия на престол, 3 августа, он вынуждает к капитуляции город Ла Ферте-Але.

После этого война принимает новый размах: речь идет о конфликте не с простыми сеньорами, а с королем Англии Генрихом I. В 1109 г. Капетинг собрал королевское войско, куда вошли отряды Роберта II, графа Фландрии, Тибо IV, графа Блуа, Гийома II, графа Невера, Гуго II, герцога Бургундии, а также отряды многих архиепископов и епископов. Разграбив земли Роберта III, графа Мелана, армия Людовика VI встретилась с войсками его главного соперника при Планше, около Нофль-Сен-Мартен. Король Франции послал вызов Генриху I, предложив ему поединок, от которого тот отказался. Но через день англо-нормандцы потерпели поражение в стычке около ворот Жизора. В конце 1109 г. был захвачен Мант, на следующий год пал Мелан. Борьба прекратилась только после заключения мира в марте 1113 г.

В то же время не утихала мелкомасштабная война против местных «тиранов»: в 1109 г. происходит осада Жерминьи-л'Экзан; в 1111 г. в первый раз был осажден Пюизе, донжон которого был захвачен и замок сожжен; в 1112 г. Капетинг был разбит около Тури коалицией, объединившей, среди прочих, силы графа Блуа и Рауля де Божанси. Спасаясь бегством, королевская армия была вынуждена укрыться в Орлеане, Этампе и Питивье. Компенсацией этой неудачи послужила вторая осада Пюизе (1112 г.).

Можно ли предположить, что противники устали от частых сражений? В любом случае боевые действия возобновились только в марте 1115 г.: были захвачены Креси-сюр-Серр и Нувьон-л'Аббессе. Во время штурма амьенского замка был ранен сам Людовик VI; он покинул поле боя, но организовал осаду, продолжавшуюся в течение двух лет до сдачи замка.

В 1116 г. возобновилась война против Генриха I. На этот раз король Франции мог рассчитывать на поддержку графа Анжуйского Фулька V и графа Фландрии Балдуина VII. Военные действия разворачивались в Вексене, а также в Пикардии, Бри и в окрестностях Шартра. Было много осад, внезапных захватов (Гасни, Маласси, Л'Эгль, Лез Андели, Дангю, Шатонеф-сюр-Эпт) и, прежде всего, настоящее сражение при Бремюле 20 августа 1119 г., когда Людовик VI потерпел серьезное поражение. Последовала мощная ответная реакция – король Франции попытался захватить Бретей. Для осуществления своих планов Людовик VI приказал епископам присоединиться к нему с ополчением их епархий. Современный хронист Ордерик Виталий утверждал даже, что по этому случаю были проведены массовые наборы в войско, объединившее отряды из Бургундии, Берри, Оверни, Сенонэ, Паризи, Орлеанэ, Вермандуа, Бовези, Лан-нэ; Перонн, Нель, Нуайон, Лилль, Турне, Аррас, Гурней и Клермон также прислали своих воинов. Но это был напрасный труд, так как Бретей успешно оборонялся. В декабре 1120 г. между двумя королями был заключен мир, условия которого предусматривали, среди прочего, возвращение замков и освобождение пленных. Эта развязка очень напоминает финал шахматной партии, мода на эту игру как раз начала распространяться на Западе.

С этого времени растет размах военных действий: в 1122 г. Людовик VI собирает в Бурже крупную армию при участии графов Анжу, Бретани, Невера; в 1124 г. по случаю немецкого нашествия Людовик поднимает королевское знамя в Сен-Дени; в 1126 г. происходит вторая экспедиция в Овернь, в 1127-1128 гг. – два похода во Фландрию, в 1137 г. – кампания в Аквитании под командованием будущего Людовика VII.

Одновременно с этим все реже проводятся мелкие локальные операции (в 1128 г. захват и разрушение замка Ливри; в 1130 г. попытка захвата Кона; в 1132 г. неудача под Ла Фером; в 1133 г. сожжение Бонневаля; в 1135 г. захват и сожжение замка Сен-Бриссон-сюр-Луар, что было последней военной акцией Людовика VI).

В целом, несмотря на то что большинство столкновений произошли на довольно ограниченной территории (около 40 000 кв. км), крупные сражения случались гораздо реже, чем осады, количество участников чаще всего было небольшим, кампании короткими, риск и потери очень небольшими, а разрушения сравнительно незначительными, – для Людовика VI, его окружения и вассалов война, тем не менее, была постоянным занятием и повседневной реальностью.

Манеру ведения войн в эту эпоху можно объяснить прежде всего политической раздробленностью, которая с конца IX в. так или иначе затронула территорию Галлии.

В эволюции раздробленности выделяют несколько этапов. В период с 888 по 920 г. в королевстве возникают периферийные княжества, ведущие свое происхождение от крупных областей, управление которыми Карл Лысый некогда доверил несколькими магнатам. Именно такими были Фландрия, Бургундия, Аквитания, к которым можно причислить Нормандию Роллона и Бретань под властью Алена Кривобородого. Каждое из этих княжеств, управление которыми передавалось по наследству, представляло собой «настоящее государство, где князь пользовался властью, некогда принадлежавшей королю»[83]. Каждое княжество состояло из нескольких областей, некоторые из них напрямую зависели от владетельного князя, тогда как над другими контроль был слабее.

В течение второго периода, примерно с 940 по 970 г., графы, держатели одного пага (pagus), воспользовались борьбой между Каролингами и Робертинами (предками Капетингов), чтобы превратиться в независимых князей: это произошло в Анжу, Маконнэ, Оксерруа, Нивернэ. То же наблюдалось на юге: если в 900 г. всей южной Францией, к югу от Луары, правили 12 семей, то к 975 г. она была поделена между 150 линьяжами графов и независимых виконтов[84].

Затем, начиная с конца 975 г., даже графства, какими бы маленькими они ни были, не смогли сохранить свою целостность. В их границах стали появляться новые политические образования – шателенства, держатели которых обладали баном, т. е., в частности, правом военного командования. Например, в графстве Макон замки, которые граф доверил своим верным людям или вассалам, стали центрами практически независимых небольших ячеек; в то же время монастыри Турню и Клюни, кафедральная церковь Макона взяли на себя особую сеньориальную власть, при этом также практиковали право бана.

Но эта новая форма раздробленности имела место не везде. Некоторые местные князья, например, в Нормандии и Фландрии, рано или поздно оказали ей сопротивление. После периода раздробленности наступил период нового объединения, который затронул как Шампань, так и Бургундию и Иль-де-Франс.

Этот двойственный процесс не обошелся без войн и соперничества. Ничто не сдерживало амбиции многочисленных соперничающих династий угнетателей и эксплуататоров. Даже если не всегда буквально воспринимать жалобы монастырских хронистов, все-таки кажется, что выражение «феодальная анархия», долгое время считавшееся классическим, но сознательно отвергнутое многими современными медиевистами, отчасти соответствует реальности.

В бесконечных военных столкновениях, сопровождавших политические акции, значительную роль играли замки. Феодальная Франция была Францией укрепленных замков. Именно в это время расцвела великая «цивилизация камня»[85].

Несомненно, в отдельных регионах, особенно в таких гористых, как Овернь, в меровингскую эпоху уже существовали укрепления (castella, munitiones, castra). Григорий Турский использует одно из этих выражений для обозначения защищенного природой местечка в Шастель-Марлак – изолированного плато площадью около 40 га, без укреплений, но окруженного отвесными скалами высотой около 30 метров[86]. В правление Пипина и Карла Великого франкские войска осаждали не только старые города, окруженные городскими стенами в период поздней Империи, но и собственно сельские крепости, простые укрепленные лагеря, во многих из них население укрывалось в случае опасности. Кроме того, и дворцы, которые были административными и общественными центрами владений знати и короля, имели какие-нибудь защитные укрепления. Постройки располагались на территории в 1-1,5 гектара, окруженной земляным валом со рвом, иногда усиленных сооружением из балок, кольев, плетней (haia, plessis). Собственно дворец был защищен вторым таким же, только более широким, укреплением, неравномерный контур которого охватывал сады и хозяйственные участки. Все вместе представляло собой слабую систему укреплений, растянутую, лишенную фланговых прикрытий и даже оборонительных постов, которая была весьма уязвима в случае правильной осады, тем более, что число защитников было невелико. Правда, существовали и сооружения, защищенные более основательно, со стенами, башнями, военными машинами: такой дворец приказал возвести близ Кобленца св. Ницетий, епископ Трирский[87].

В X-XI вв. появился новый тип укреплений, с характерным холмом (motta, agger, dunio) или возвышением в форме усеченного конуса. Размеры среднего холма: 30 м в диаметре внизу и 10 м у вершины, при высоте 5-6 м. Однако встречались и более крупные холмы – диаметром 60 м в основании, 20 м у вершины высотой 10 м. Площадь одного холма достигала от 7 до 30 аров в основании и от ? до 3 аров платформы на вершине. У основания холма находился ров, на вершине – бревенчатый частокол. Существует следующее классическое описание укрепленного холма во Фландрии: «В обычае у всех самых богатых и благородных людей округи <...> возводить, насыпая землю, холм такой высоты, на какую они способны; вырывать вокруг него ров – как можно более широкий и глубокий; укреплять этот холм по границе всей площадки на вершине частоколом из очень тесно пригнанных брусьев в виде стены; снабжать его по окружности, насколько это возможно, башнями; за частоколом, в центре, возводить дом или скорее крепость, главенствующую над всем, расположив ее так, чтобы входная дверь вышеупомянутого жилища была доступна только через мост, который, начинаясь у наружной стороны рва и опираясь на ряд столбов, поставленных по два или даже по три и расположенных в желаемых местах, постепенно поднимался бы и пересекал ров, следуя склону таким образом, что, достигая уровня вершины холма, заканчивался бы как раз напротив двери»[88]. Многие замки были возведены в местах, защищенных самой природой (скала, плато, одинокий холм); но даже в этом случае наносили еще земли, без сомнения, необходимой для постройки на холмах деревянной башни.

К описанному выше общему характеру укреплений добавим несколько деталей.

а) Речь могла идти о замках, возведенных в местах, ранее не застроенных; однако встречались также замки, построенные на месте старых дворцов. В этом случае строительство велось по-разному: иногда, когда всем жертвовали ради военных нужд, прежняя постройка полностью уничтожалась с целью создания более подходящего монолитного сооружения; иногда достаточно было построить рядом с имеющимся сооружением искусственный холм, возведенный в самом удобном месте. На примере двух осад Пюизе в 1111 и 1112 гг. видно, как в силу необходимости сеньор начала XII в. переходил от второго типа сооружений к первому[89].

б) С политической точки зрения замки делились на три категории: сначала те, которыми владел держатель публичной власти (герцог, граф или простой сеньор с правом бана); затем замки, которые тот передал, обычно в виде фьефа, своим воинам, родственникам, верным людям и вассалам; и наконец – частные крепости, которые были возведены незаконно или без ведома владетельного князя главным образом магнатами, или, возможно, авантюристами.

в) Даже когда расположение замков отвечало стратегической задаче (контроль над рекой, дорогой, местностью), многие из них не входили в сеть тех укреплений, которые создавались для защиты границ политического образования, так как назначение замков заключалось одновременно в предоставлении укрепленного убежища его обитателям и в контроле за местным населением. Замок был средоточием власти и могущества, местом укрытия, центром окрестных территорий (mandamentum, salvamentum, potestas, districtus, territoruim).

г) Хотя отсутствие данных в письменных источниках и неполный характер археологических исследований не позволяют сделать точные подсчеты, ясно, что количество замков, хотя никогда не было слишком большим, постоянно увеличивалось. В Пуату насчитывалось 3 замка перед нашествием норманнов и 39 замков в XI в.; в Турени – 9 замков в конце IX в. и 26 замков в середине XI в.; в Мэне до X в. не было ни одного замка, зато 11 замков в 1050 г. и 62 замка в 1100 г.; в Оверни – 8 замков накануне 1000 г. и от 21 до 34 к 1050 г.; в Нормандии количество герцогских замков возросло с 12 в 1035 г. до 20 в 1100 г. В районе Шартра в XII в. на территорию в 6000 кв. км приходилось 20 замков. Однако в некоторых регионах собственно замки появились довольно рано, как в Маконнэ, где, как это можно установить благодаря, возможно, более подробной документации, к 1000 г. было уже 16 замков, к которым до 1050 г. добавился еще один. Тем не менее, этот список довольно обманчив, поскольку он содержит сведения только о самих замках, а не обо всех более или менее укрепленных домах, которые могли находиться в сельской местности. Подробное исследование Ле Сенгле, небольшой области в Нижней Нормандии, представляющей собой изолированное плато к западу от Орны, к востоку от Лезы и к северу от места слияния этих двух рек, размером приблизительно 12x20 км (т. е. 240 кв. км), где сегодня насчитывается 40 коммун, позволяет установить, что наряду с тремя-четырьмя каменными замками там находились 28 земляных укреплений; следы 20 из них еще сегодня видны на местности (13 холмов, а также 7 окружных стен – называемых археологами простым укреплением – со рвом, насыпью и частоколом, внутри которого находились одна или несколько жилых построек)[90].

Эта разница между типами укреплений проявляется, помимо прочего, в 4-й статье «Обычаев и прав» (Consuetudines et Justicie) – нормандском документе 1091 г., который восходит ко временам Вильгельма Завоевателя. Эта статья гласит: «Никто в Нормандии не может ни вырывать ров на ровной местности, кроме такого, со дна которого земля выбрасывалась бы без помощи лестницы, ни возводить там более одной линии частокола, да и то без редана и дозорного пути. Никто не может строить укрепление на скале или острове, и никто не может возводить замок в Нормандии, и никто в Нормандии не может отказать предоставить свой замок сеньору Нормандии, ежели тот пожелает взять его в свои руки»[91].

д) В появлении каменных замков, главным зданием которых являлся донжон (долгое время кубической формы, потом цилиндрической и начиная с конца XI в. призматической), были заинтересованы представители высшей власти, самые богатые и могущественные светские и духовные князья. Строительство замков шло медленно, в зависимости от обстоятельств и регионов (раньше всего в Средней Франции, позднее во Фландрии); несомненно, первый донжон был построен в Ланже, вероятно, в 994 г., хотя некоторые авторы оспаривают эту дату, затем, около 1000 г. – в Со около Сен-Бенуа-дю-Со в Берри. В то же время из-за тяжести каменных построек часто исчезают земляные возвышения.

Политическим вождям, обладавшим всей или почти всей полнотой королевских прав, недостаточно было иметь в своем распоряжении один или несколько замков. Им требовались права, позволяющие заставлять своих подчиненных строить замки и поддерживать их в хорошем состоянии, набирать постоянных или временных солдат для их защиты, а также для нападения на своих противников и соперников, для боевых действий на открытой местности.

Особенно важны были бои на открытой местности. В этом случае воин должен быть преимущественно тяжеловооруженным всадником. Возникла необходимость в людях, которые были бы наготове в любой момент и имели бы опыт конного боя. Где, как найти профессионалов, обязательно свободных от работ и забот? Прежде всего в семейном кругу магната. Кроме того, среди тех домашних слуг, которые, исполняя считавшиеся престижными обязанности, становились боевыми соратниками сеньора. С сеньором они жили под одной крышей и от него получали воинское снаряжение (arma militaria), с ним их связывала клятва верности, или, скорее, оммаж. И, наконец, обеспеченные вассалы, наделенные бенефицием или фьефом, которым иногда передавали замок.

Вплоть до начала XI в. уровень народонаселения, экономическая пассивность, раздробленность власти, нехватка денежных ресурсов у магнатов способствовали тому, что количество воинов, участвовавших в боевых действиях, было небольшим. Положение вещей изменилось примерно к 1050 г., одновременно с демографическим ростом, перераспределением власти, дальнейшим углублением феодальных отношений.

Однако в силу заинтересованности сеньоров и особенно вассалов, которые служили за фьеф, условия военной службы (militare obsequium) постепенно уточнялись и, как следствие, ограничивались. Если признать подлинность «кутюм», которые к 1025-1030 гг. Бушар, граф Вандома, издал по поводу несения сторожевой службы в замке города, то получается, что этот сеньор сам обязался обеспечить своими силами охрану в апреле, мае, июне, июле и августе два первых месяца за счет графской казны (т. е. речь идет о наемниках), три остальных – за счет налога (gaitagium), взимаемого с населения бурга (burgus) Вандома. Затем семеро вассалов (по крайней мере, двое из них жили в Вандоме) охраняли замок каждый в течение месяца за земли, которые они держали. Это была довольно тяжелая служба, поскольку в течение каждой ночи было предусмотрено пять караулов три на постоянном месте (два из них – у ворот) и два дозорных обхода вокруг замка Подобные распоряжения регламентировали военную и походную службу[92]. В начале XII в иногда создавались большие армии Вспомним, например, Людовика VI в 1124 г, чтобы дать отпор Генриху V, Капетинг воспользовался поддержкой «такого количества рыцарей и пехотинцев, что можно было принять их за саранчу, скрывающую от глаз всю поверхность земли – не только долину вдоль течения реки, но также и горы и долы» Армия Людовика VI была уже разделена на части авангард, включавший отряды герцога Бургундии и графа Невера, правое крыло, где находился Рауль, граф Вермандуа, двоюродный брат короля, левое крыло, люди из Понтье, Амьенуа и Бовези, затем четыре боевых корпуса (лат. acies, фр. нар. «echelles») люди из Реймса и Шалона, Лана и Суассона, Орлеана, Этампа и Парижа, с отрядом из Сен-Дени, о чем не преминул упомянуть Сугерий, наш информатор, наконец, рыцари Тибо, графа Шартра, Блуа и Бри, и Гуго, графа Труа и Шампани. В арьергарде королевской армии находился также граф Фландрии Карл Добрый. Прибыли даже герцог Аквитании и графы Бретани и Анжу, но с менее значительным сопровождением[93].

Несомненно, «зов Франции», по выражению Сугерия, в этих критических обстоятельствах вызвал необычайный порыв энтузиазма со стороны вассалов и верных людей Капетинга, хотя их обязанности оставались строго ограниченными Так, в начале XII в Филипп I заключил договор с графом Фландрии Робертом, по которому последний освобождался от военной службы (auxihum) своему сеньору и суверену при условии его участия в королевских походах в сопровождении только 20 рыцарей Расследование 1113 г о фьефах епископа Байе включало в себя, в частности, ответ Роберта, графа Глостера, сына Генриха I Боклерка, барона церкви Нотр-Дам в Байе и ее наследственного знаменосца граф признавал, что держит от епископа в качестве фьефа владение Зверей, куда входят фьефы десяти рыцарей, но он должен был предоставлять одного рыцаря на 40 дней для службы королю Франции и двух рыцарей на тот же срок герцогу Нормандии и королю Англии, если бы пришлось сражаться в пределах провинции. Все его силы привлекались только в случае общевойскового призыва в преддверии «большой войны» (proelium), которая могла закончиться генеральным сражением. Тот же документ добавляет, что все епископские вассалы второй ступени, владеющие 50-60 акрами земли или более того, обязаны службой герцогу Нормандии, если он созовет свои войска на битву[94].

Иными словами, результаты призыва на военную службу варьировались в зависимости от обстоятельств. По различным причинам множество людей участвовало в завоевании Англии и первом крестовом походе, это влекло за собой проблемы обеспечения. Но когда предстоящая операция была не по нраву, в ход шли любые предлоги, чтобы не подчиняться ни «просьбам», ни «приказам».

Пример сбора войск в 1124 г. показал, что пехота, несмотря на свою вспомогательную роль, вовсе не исчезла. Возможно даже, что численно пехотинцы составляли большинство. Кроме того, они вполне могли быть людьми подневольными, поскольку всеобщая воинская повинность никогда полностью не отменялась. Крестьяне обязаны были не только строить крепости, снабжать их провиантом и транспортными средствами, но и сражаться со своим примитивным оружием на местах. В графстве Анжу свободные люди созывались в случае общей войны (proelium generale) и для защиты королевства и государя (pro defensione regni et principis). В Пуату, когда сеньоры основывали монастыри, они безусловно сохраняли за собой исключительные военные права по отношению к людям, которые прежде находились в зависимости от них. Во Фландрии граф обладал правом привлекать все мужское население из каждого шателенства на работы по ремонту или постройке замков (balfart). Помимо этого призыва (Landesbanwehr), существовал и призыв в военное ополчение (Landwere), делившееся на наступательные и оборонительные части.

В заключение вспомним о знаменитом договоре, который показывает, насколько были точны договоры начала XII в. Речь идет о договоре, заключенном в Дувре 10 мая 1103 г. между Робертом, графом Фландрии, и Генрихом I Английским. Роберт обязывался помогать Генриху в защите английского королевства против «всех не на жизнь, а на смерть» при условии, что это не будет нарушением верности, обещанной им Филиппу, королю Франции. В частности, если Филипп захочет захватить королевство Англию, Роберт постарается разубедить его, но только своими «просьбами», а не с помощью денежных даров или дурного совета. Если же Филипп будет упорствовать в своем намерении, то Роберт, естественно, как вассал будет его сопровождать, но с самыми незначительными силами, достаточными тем не менее для того, чтобы не быть обвиненным в преступлении против своего сеньора. В случае надобности король Англии пошлет письма с призывом к графу Фландрии; тот в течение 40 дней (эта отсрочка часто использовалась в Средние века) должен будет собрать 1000 всадников (equites) или рыцарей (milites), готовых к отправке в Гравелин или Виссан на кораблях, посланных Генрихом I, причем каждый рыцарь имел право провезти с собой трех лошадей. Таким образом, в экспедиционный корпус должны были входить до 3000 лошадей и столько же людей, поскольку каждый рыцарь имел в своем распоряжении двух помощников, один из которых был оруженосцем. Роберт сам возглавит отряд, по крайней мере, если не будет сильно болен или если его не призовут в войско короля Франции или императора, вассалом которого по некоторым землям он также являлся. Все время, что они проведут в Англии, Генрих I будет их содержать и возмещать потери так, как он обычно делает это в отношении своего собственного окружения.

В том же договоре предусматривается и другой театр военных действий – Нормандия. В этом случае Роберт должен будет предоставить Генриху I подкрепление в том же размере, которое будет обязано служить за свой счет в течение первых восьми дней похода, если же Филипп Французский вознамерится захватить Нормандию, Роберт будет сопровождать его только с 20 рыцарями, остальные 980 рыцарей останутся «на службе и сохранят верность» Генриху I. Была предусмотрена возможность и третьего театра действий – Мэн. В этом случае граф Фландрии должен был выставлять только 500 рыцарей не более одного раза в году, которые на протяжении целого месяца будут причислены к окружению короля-герцога (Генрих I был одновременно королем Англии и герцогом Нормандии. – Примеч. пер.).

В ответ на два эти обязательства Генрих I обеспечивал безопасность «жизни и тела» Роберта, обязывался освободить его в случае пленения и даже выплачивать графу 500 фунтов в английских пенсах ежегодно[95].

4. АНГЛИЯ

В отличие от других германских народов, осевших на континенте, англосаксы во время завоевания Британии создали достаточно много королевств, каждое из которых обладало собственным войском, хотя при случае они действовали сообща против северных и западных кельтов.

Процесс объединения шел очень медленно в конце VIII в король Мерсии Оффа (757-796 гг.), который именовал себя «королем всей страны Англов» (rex totius Anglorum patriae), прямо или косвенно контролировал большую часть Англии. Затем главенство перешло к Уэссексу, король которого Эгберт (802-839 гг.) к концу своего правления владел не только южной Англией, но и Мерсией, Восточной Англией и Нортумбрией. Это положение сохранилось в период правления его внука, Альфреда Великого (871-899 гг.), вопреки натиску норманнов, которые вынудили его (по договору 886 г.) оставить всю северо-восточную Англию по рубежу, идущему от устья Темзы до устья Ди. После смерти его справедливо называли «королем всего английского народа, за исключением подвластного датчанам». Его наследникам Эдуарду Старшему (899-924 гг.) и Ательстану (924-939 гг.) удалось не только сохранить политическое единство английского народа, но и сбросить датское владычество. Даже последовавшие бедствия, эпизод с Кнутом Великим и возвращение англосаксонской династии с Эдуардом Исповедником, не нарушили целостности королевства, воплощавшегося в единстве армии, подчинявшейся королю. Не существовало ничего подобного княжествам в Восточном и Западном королевствах франков.

Несмотря ни на что, скудные источники позволяют получить представление о военных институтах англосаксов в VIII-IX вв. Во времена правления Оффы появились три тяжкие для народа (folc) повинности: «извозная служба, постройка мостов и постройка крепостей» (expeditio et pontis arcisque construction). Иными словами, каждый, кто владел землей – единица налогообложения: гайда (hide), плуг (carruca)[96], – должен был нести военную службу, участвовать в постройке мостов и крепостных стен населенных пунктов, называемых бургами (burns, boroughs), и содержать их в порядке. Существовал и другой тип укреплений – линейного характера: к этому типу принадлежат вал Оффы и ров под названием Wat's Dyke, военная и политическая граница между англосаксами и кельтами.

Привилегией свободного человека было право сражаться. Этот суровый принцип наиболее ясно представлен в ритуале освобождения раба, когда его бывший господин вкладывал ему в руки оружие свободного человека, символ его нового положения. Однако начиная с этого времени крестьянское ополчение уже не составляло ударную часть англосаксонских армий. Решающая роль принадлежала королевским дружинникам.

Накануне нормандского завоевания снова появляется народное ополчение – фирд (fyrd) – проводится всеобщая мобилизация свободных людей для защиты, к примеру, графства (shire), прибрежной местности, населенных пунктов. Помимо него существовало и малое ополчение, в которое от каждых пяти гайд или шести плугов в области датского права призывался один человек. Этот институт, сходный с каролингской системой «снаряжающих» и «воюющих», упоминается в следующем отрывке о Беркшире в эпоху Эдуарда Исповедника (1042-1066 гг.): «Если король пошлет войско в какую-либо область, туда отправится один воин от пяти гайд, и на его содержание, или оплату, каждая гайда выделит 4 шиллинга на два месяца. Эта сумма уплачивается не королю, а воинам»[97]. Отобранные подобным образом воины могли быть обыкновенными крестьянами (ceorls, geburs), но также, и чаще всего, тэнами (thegns, или thanes) – категорией людей благородного происхождения, состоявшей на службе короля, магнатов и церкви, занимавшей то же положение, что и гезиты в прошлом веке. Со всего королевства в малое ополчение можно было набрать до 20 000 воинов этого типа, но к ним добавлялись конные воины (radcnihts, radmanni) и местное ополчение, собранное путем всеобщей мобилизации.

Тот же механизм действовал и на военном флоте помимо особых повинностей для некоторых прибрежных городов (в англо-нормандскую эпоху – пять портов: Гастингс, Ромни, Дувр, Хайт и Сандвич), предусматривалось, что от каждых 300 гайд выставляется экипаж одного судна из 60 воинов-гребцов с кольчугами, шлемами, мечами, боевыми «датскими» секирами и щитами.

Двух месяцев неоплачиваемой службы часто хватало, чтобы удачно завершить кампанию По прошествии этого времени король мог содержать армию за счет земельного налога, впервые появившегося в 991 г и изначально предназначавшегося для выплаты дани скандинавским захватчикам, – датских денег, к ним прибавлялись замены или откупы от службы, конфискации, штрафы, один из которых взимался за отсутствие в фирде (fyrdwite).

В IX в в англосаксонском государстве в широком обращении были серебряные монеты Они использовались в торговле, а также для платы наемникам (hired-men, lithsmen, butsecarls) и прежде всего королевским телохранителям (housecarls), которые появились в 1018 г при Кнуте Великом, их насчитывалось около тысячи.

Ничто не подтверждает несовершенства военной системы англосаксов, способных, к примеру, одерживать победы над викингами (так, победа при Стамфордбридже 25 сентября 1066 г была реваншем – норвежцы победили 20 сентября при Фульфорде). Но, с одной стороны, армия англосаксов состояла из пехотинцев, не обладавших мобильностью на поле боя, с другой стороны, укрепления в Англии оставались довольно примитивными перед нормандским завоеванием там не встречаются замки на возвышениях, за исключением тех, что начиная с 1050 г возводили нормандцы из окружения Эдуарда Исповедника (Клаверинг в Эссексе, Дувр в Сассексе)[98].

Накануне продолжительного похода 1066 г (7 месяцев), который можно назвать «самой значительной операцией с римских времен»[99], герцогство Нормандское уже добрых полвека испытывало ощутимый демографический и экономический подъем. Более того, после победы, одержанной при Валь-де-Дюн в 1047 г. над своим соперником Ги Брионским, Вильгельм Незаконнорожденный смог реорганизовать и даже навести порядок в своем герцогстве. На собрании светских и духовных вассалов в Кане он в свою пользу провозгласил «мир, который обычно называют перемирием Божьим»[100]. Те сеньоры, которые не собирались его соблюдать, принуждались к изгнанию и к возмещению причиненных убытков. Вильгельм увеличил количество феодальных пожалований за счет своего домена и грабежа церквей. Тем не менее, поход 1066 г. не был феодальным в прямом смысле этого слова: к нормандскому рыцарству присоединились добровольцы из Бретани, Фландрии и даже из более отдаленных мест (Шампани, Южной Италии). Таким образом, армия, которая 14 октября 1066 г. одержала победу при Гастингсе, была разношерстной и в географическом, и в военном отношении (около 7000 человек, из них половина рыцарей, половина пехотинцев и лучников). После неудачной попытки сотрудничества с коренным населением Завоеватель, ценой безжалостной резни и значительных опустошений, подавил восстание англосаксов (1067-1070 гг.). Старая аристократия была уничтожена или бежала, множество земель оказалось свободными, а тысячи победителей ожидали своей награды.

Чтобы контролировать страну, Вильгельм и его бароны стали строить замки на возвышенностях, для чего достаточно было привлечь землекопов и нескольких плотников. Размещение этих замков зависело от общей стратегии: защиты портов Ла-Манша, контроля за переправами через реки, заметной концентрации замков вокруг Лондона и Ковентри – двух основных узлов сообщения средневековой Англии.

Возникла необходимость в войсках для охраны замков и формировании армии. Англо-нормандский король роздал держания приблизительно 180 светским баронам и выделил земли, также при условии несения воинской службы, епископам и аббатам. В целом, он мог рассчитывать на обязательную службу (servitium debitum) 5000-6000 рыцарей, вынужденных бесплатно служить два месяца во время войны и 40 дней в мирное время, не считая несения службы по охране замков.

Для того чтобы выполнить предписания, непосредственные вассалы короля обращались то к жившим в их домах рыцарям, то к наемникам, набираемым в зависимости от обстоятельств, то к рыцарям, которым они предварительно пожаловали фьеф. Таким образом, слово «воин» (miles) соответствует в эту эпоху определенному типу бойца, а не однородному социальному слою. Процесс феодализации быстрее проходил во владениях епископов, аббатов, нежели у светских феодалов. Во всяком случае, он значительно ускорился к 1100 г. Хроника Абингдонского монастыря, расположенного вверх по течению Темзы от Лондона, повествует о том, что Ательгельм, монах нормандского монастыря Жюмьеж, по приказу Вильгельма Завоевателя поставленный во главе аббатства Абингдон, «посчитал необходимым в начале своего аббатского правления никогда не передвигаться без отряда вооруженных рыцарей, ибо в условиях заговоров, которые вспыхивали почти каждый день против короля и королевства, он был вынужден принять меры для своей личной безопасности. В то время для безопасности королевства в Уоллингфорде, Оксфорде, Виндзоре и других местах были возведены замки, и король приказал этому аббатству предоставить рыцарей для охраны Виндзора. Наиболее подходящими для выполнения этой задачи посчитали рыцарей, прибывших в Англию с континента. Несмотря на все эти волнения, сеньор аббат сохранил свой сан, который был ему дан благодаря находившемуся в его распоряжении сильному рыцарскому войску. Сначала он использовал наемников. Затем, когда беспорядки прекратились, по приказу короля в хронике было отмечено, сколько рыцарей будет затребовано от епископств и аббатств для защиты королевства в случае необходимости. Поэтому аббат, снова получив земли, прежде ему отданные, передал их в маноры держателям от Церкви и объявил, какие обязанности будут на них возложены. Эти владения раньше принадлежали людям, называемым тэнами, которые были убиты при Гастингсе»[101].

Обязательная служба обеспечивала внушительные готовые к бою силы. В отношении их численности можно согласиться с мнением Ордерика Виталия, который писал, что Вильгельм «распределил земли между рыцарями и организовал их отряды таким образом, что английское королевство всегда могло располагать 60 000 рыцарями, выступавшими непосредственно по его приказу в случае необходимости»[102]. Однако тот же король и его сыновья Вильгельм Рыжий и Генрих I использовали и наемные отряды, которые охотно набирали на континенте, особенно Вильгельм Рыжий, имевший репутацию покупателя воинов (mihtum mercator et sohdator) Более того, есть доказательства, что в течение нескольких десятилетий система малого ополчения продолжала существовать и даже использовалась на континенте. Напротив, группа королевских телохранителей не пережила смерть Гарольда у англо-нормандских королей была только скромная охрана из лучников под командованием констеблей. Сам же Вильгельм Завоеватель пользовался необычайной воинской репутацией в 1074 г. распространились слухи, что он вот-вот захватит Ахен, чтобы стать императором, в 1082 г. поверили, что его сводный брат Эд, епископ Байе, собирается захватить папский престол, тогда как другой нормандец, Роберт Гвискар, станет владыкой Константинополя[103].

5. НОРМАНДСКИЕ КОРОЛЕВСТВА В ЮЖНОЙ ИТАЛИИ

В Англии правил герцог, ставший королем спустя несколько месяцев после начала военного похода, имелась значительная по тем временам армия, победители получили огромную добычу, произошло быстрое и массовое перераспределение земель, главным образом в военных целях. В Южной Италии нормандские авантюристы, покинувшие родные края, чтобы избежать подчинения княжеской власти, представляли собой небольшую группу, которая, активно включившись в сложную политическую игру, выросла, как снежный ком, и добилась для своих вождей официальных титулов и власти, в том числе и королевского достоинства, правда, только спустя столетие.

По рассказу монаха Амато Салернского из Монте-Кассино, составленному в конце XI в., в 1016 г. группа нормандских паломников, ездивших поклониться Гробу Господню в Иерусалим, на обратном пути прибыла в Салерно, тогда осажденный мусульманами. Эти мирные путешественники, получив у правителя города оружие и лошадей, одержали победу, были вознаграждены и получили приглашение остаться защищать христиан. Они отклонили предложение, но по возвращении в Нормандию рассказали об этом событии, таким образом подав мысль другим нормандцам поехать им на смену.

В начале XI в. ситуация складывалась следующим образом:

а) Сицилия была отобрана у византийцев мусульманами из Африки в 827-969 гг. С этого времени ее поделили на множество эмиратов, и эмиры набирали наемников, часто при посредничестве военных предводителей, которые вместо денежного вознаграждения принимали земельное пожалование, называемое «икта» (iqta');

б) Византия контролировала оконечность Апеннинского полуострова: Апулию и Калабрию, которые образовали лангобардскую фему (Langobardia), под управлением катапана, находившегося в Бари;

в) в принципе под византийским господством снова оказались маленькие автономные герцогства: Амальфи, Сорренто, Неаполь, и Гаэта;

г) существовали три лангобардских княжества: Беневент, Салерно и Капуя.

В течение второй четверти XI в. нормандцы добились признания за ними графств Аверса и затем Апулии. В 1059 г. папа Николай II обратился к одному из них, Роберту Гвискару, как к «герцогу Апулии и Калабрии милостью Божьей и святого престола». Тот же Роберт Гвискар стал в 1073 г. правителем герцогства Амальфи и в 1076 г. – княжества Салерно. Одновременно по инициативе его брата Рожера с 1060 г. началось завоевание мусульманской Сицилии, завершившееся тридцатью годами позже. И если завоевательные планы в отношении Византийской империи потерпели неудачу, то, напротив, на Апеннинском полуострове нормандское господство упрочилось. В 1129 г. Рожер II (1127-1154 гг.) прибавил к своим владениям Капуанское княжество. В следующем году он добился от антипапы Анаклета II титула «короля Сицилии и герцогств Апулии и Калабрии», который окончательно будет признан папой Иннокентием II. В середине XII в. Рожер II добился признания северных границ своего королевства, которые не изменялись до 1860 г.

Как и в англо-нормандской Англии, в Южной Италии в интересах нормандцев, а также некоторых представителей старой лангобардской аристократии начался последовательный процесс феодализации. Можно различить три категории феодалов: графы, власть которых распространялась на города; бароны, в чьих руках были замки; и воины, среди которых нужно отличать владельцев феодов (feudati) от тех, кто «ничего не держал». Тогдашний список баронов, первая редакция которого составлена в последние годы правления Рожера II, представляет собой повсеместную, за исключением Сицилии и Калабрии, регистрацию военных повинностей. Фьефы в нем перечислены либо по графствам, либо по коннетабльствам. В целом получается 3453 фьефа, от которых выставлялось на службу 8602 рыцаря и 11 090 сержантов. Если к этому добавить силы Сицилии и Калабрии, то получается очень внушительная цифра, тем более что в этот период еще существовали рыцари, жившие по лангобардскому праву и не подлежавшие учету[104]. Более того, суверены могли обратиться с призывом ко всему населению и потребовать у прибрежных городов, особенно в Сицилии, предоставления кораблей для морских боевых действий, участившихся в годы правления Роберта Гвискара и Рожера II. Использовались и мусульманские наемники: пехотинцы, конные лучники и знатоки способов ведения осадной войны.

6. ИБЕРИЙСКИЙ МИР И РЕКОНКИСТА

Испанское общество VIII-XIII вв. было «организовано для войны»[105]. Борьба с мусульманами, война одновременно завоевательная и религиозная, сформировала социальные структуры.

После событий 711г. волна мусульман за несколько лет не только достигла Пиренеев, но и, хлынув через них, наводнила Септиманию. Однако вестготы сумели сохранить свою независимость в Астурии и Кантабрийских горах. Около 718 г. астурийская аристократия избрала королем Пелайо. В правление Альфонса I (739-757 гг.) войска мусульман вынуждены были оставить Порто, Брагу, Леон, Симанку, Осму, Саламанку, Авилу и Сеговию. Вся Галисия была отвоевана. Но из-за нехватки людей невозможно было длительное время удерживать незаселенные земли к югу от Кантабрийских гор, где постоянно шли сражения между христианами и мусульманами. В восточном направлении к югу от Пиренеев, несмотря на неудачу под Сарагосой и поражение при Ронсевале (778 г.), Карл Великий смог организовать марку, столицей которой стала Барселона, захваченная в 801 г. Границей этой марки после взятия Таррагоны в 808 г. стала р. Эбро.

После периода внутренних разделов, который длился до середины XI в., Реконкиста возобновилась в правление Альфонса II (866-911 гг.). Основывались города-крепости (Бургос). В Астурийском королевстве столицей выбрали находившийся далеко от центра Леон (начало X в). Появились новые политические образования: сформировавшаяся вокруг Бургоса Кастилия стала независимым графством к 950 г., Наварра со столицей Памплоной в 925 г. превратилась в королевство. В начале XI в. мусульманская Испания разделилась на множество эмиратов («reyes de taifas»), блиставших в культурном отношении, но неспособных противостоять единым фронтом натиску христиан. В то же время Иберийский полуостров стал открытым для христианского мира. Многочисленные паломники посещали могилу апостола Иакова в Компостеле. Тогда же появились первые франкские рыцари, желавшие схватиться врукопашную с неверными, атмосфера уже предвещала крестовый поход, об этом свидетельствуют и первые героические песни.

Инициатива перешла к графству Кастилии, которое в 1035 г. стало королевством и затем объединилось с Леоном. Изменился темп Реконкисты, она стала более быстрой и систематичной. В 1085 г. христиане достигли Тахо и захватили Толедо. Вырисовываются индивидуальные черты Португалии, ставшей графством в 1071 и королевством в 1143 г. Арагон, ставший королевством в 1035 г., столетие спустя объединился с Каталонией. В середине XII в. добрая половина полуострова к северу от линии Лиссабон-Толедо-Тортоса оказались под властью христиан. Эта освобожденная Испания была разделена на четыре королевства: Португалию, Кастилию и Леон, Наварру, Арагон.

Борьба с мусульманами поглощала отнюдь не весь военный пыл христиан. Между ними неоднократно разгорались внутренние конфликты, разногласия, распри. Между маврами и христианами никогда не заключалось общее и длительное перемирие на всей границе – только отдельные, всегда непрочные примирения и соглашения. Реконкиста представляла собой не необратимый, неотразимый и непрерывный натиск, а движение «туда-обратно», состоявшее из наступлений и отступлений, отличавшихся и дерзкими рейдами, и драматическими поражениями для той и другой стороны.

Отступление мусульман происходило в течение долгого времени, но это вовсе не свидетельствует о том, что военная система Кордовского халифата не имела достоинств и сплоченности. Вблизи христианского мира создавались военные территории (thughur), отличавшиеся от внутренних областных округов. В X в. Сарагосская марка была обращена к Пиренеям для наблюдения и блокирования Арагона и Наварры; другая марка, на западе, центром которой был Мединасели, сдерживала Леон и Кастилию.

Мусульманская армия состояла из довольно немногочисленных постоянных отрядов (главным из них была дворцовая охрана эмира или халифа, расквартированная в Кордове и пополняемая за счет рабов иноземного происхождения), воинов, обязанных служить за земельные пожалования, наемников, набираемых на время за пределами Испании, малопригодного в военном отношении андалусского ополчения; наконец, из добровольцев, которые стремились во имя священной войны, по крайней мере в течение своей жизни, выполнить канонический долг джихада (djihad). Несмотря на добычу, содержание войска требовало значительных денежных сумм: в частности, жалованье выплачивалось отрядам, регулярно вносившимся в списки «дивана» (diwan).

За исключением периодов перемирия, мусульмане ежегодно отправлялись в военные походы. Приготовления начинались в июне. Месяцем позже армия, в которой всадники явно превалировали над пехотинцами, собиралась в просторном лагере к северу от Кордовы, где присутствовал и халиф. Знамена командующих раздавались в большой мечети, куда их возвращали на обратном пути. Целью похода были грабеж, захват крепостей и пленников: крестьян, женщин для гаремов, юношей для удовлетворения гомосексуальных склонностей мавританских вождей. Часть добычи поступала государству, а дележ остального производился в зависимости от военного и социального положения воинов[106].

Что могли противопоставить северные христианские королевства, грубые и примитивные, этим объединенным силам, обладавшим поддержкой хорошо организованного государства, не испытывавшим недостатка ни в людях, ни в денежных ресурсах? Заметен разрыв между институтами эпохи вестготов и королевства Астурии в VIII в. Источники больше не упоминают о герцогах, графах, войсковых командирах (prepositi exercitus) и о воинах, которых ранее называли thiufadi и gardingi. Система снабжения деньгами и натурой исчезла. Отныне не говорят о государственных походах (publice expeditiones), но о fonsado, или fossato, это термин народного происхождения, причем есть три варианта его этимологии. Оно может происходить: а) от fossa – ров, тактический прием, который эффективно применялся в войне против мусульман в 816 и 825 гг.; б) от глагола fossare – пронзать (врага); в) от слова fosa, т. е. линия или граница. По крайней мере, ясно, что fossato обозначает крупную наступательную кампанию под командованием короля или могущественного магната. Fossatoria, fonsadera представляет собой компенсацию, выплачиваемую теми, кто не участвует в кампании, хотя юридически они обязаны это делать.

Королю надлежало созывать армию, и он как военный предводитель играл, естественно, основную роль. Опасность была настолько близка, что всем свободным людям приходилось служить в армии. Перед походом король, у которого могла быть собственная военная дружина, собирал в своем дворце магнатов. Каждый граф в сопровождении майордома (majordomi или majorini) приводил свой отряд и командовал им. В течение долгого времени важное значение имела пехота, т. е. множество крестьян, мелких свободных собственников или владельцев землей по долгосрочному договору, живших общинами, которые должны были участвовать прежде всего в оборонительных сражениях: защите городов, замков, деревень. Затем, когда опасность исчезала, основными формами боевых действий становились разрушительные рейды, стремительные вылазки. Это приводит к быстрому развитию кавалерии. Однако вооружение всадника стоит дорого: в X в. цена лошади колеблется от 4 до 10 быков, от 40 до 100 овец, от 40 до 100 мюидов зерна, стоимость кольчуги достигает 60 овец[107]. Король мог требовать такого снаряжения или такой службы только от тех, кому был пожалован фьеф (prestamo, prestimonium), или от тех, кто получал плату на содержание. Поэтому появилась тенденция к упразднению всеобщей воинской повинности. Пехота утратила свое преимущество в пользу кавалерии, которую выставляли города, а также магнаты и состоятельные люди (nobiliores, proceres, locupletes, richi homines), получившие от короля владения (honores) в полную собственность и окруженные своими верными людьми (fideles), телохранителями (satellites), вассалами (vassali) и людьми (homines). Многие всадники были легко вооружены и мобильны: в отличие от рыцарей остальной Европы, прочно сидевших в глубоком седле, они ездили верхом на маленьких лошадках (jinete), используя короткие стремена, довольно низкие седла и удила специальной формы. Эти всадники (исп. хинетес) прибегали к тактике «нападение-отступление» (torna – fuye), которая напоминает тактику мусульман (кагк-wa-farr).

К 1050 г. в Кастилии и Леоне использовались следующие воинские части:

а) инфансоны, или рыцари идальго (caballeros hidalgos), которые участвовали в крупных походах за счет своих фьефов или за плату;

б) рыцари вилланы (caballeros villanos), особенно многочисленные в долине Дуэро, – своего рода народная кавалерия, роль которой возрастает после 1080 г. Они были родом как из городов, так из сельских местностей (их можно сравнить с незнатными гражданами итальянских коммун, обязанными конной службой в силу своего экономического положения);

в) отряды городских пехотинцев (pedones), служивших в соответствии с их статутами (fueros).

В целом воинские повинности варьировались в зависимости от типа военных действий. Кажется, что guerra по преимуществу обозначала междоусобную борьбу магнатов, в отличие от bellum – войны с мусульманами. Hueste представляла собой большое наступление под командованием короля или его наместника, fonsado – ограниченные кампании, развязанные прежде всего городами, apellido – массовый сбор в случае нашествия. Наконец, практиковались набеги на вражескую территорию (cavalgada, algara, corredura, azaria). В одной хронике XII в. этот тип войны описывается следующим образом: «Каждый день из замков выезжают большие отряды рыцарей, которые на нашем языке называются альгарадами, и, рассыпаясь направо и налево, грабят окрестности Севильи, Кордовы и Кармоны, предавая всю эту землю огню»[108].

7. ПЕРВЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД И ЛАТИНСКИЕ ГОСУДАРСТВА ВОСТОКА

Начавшись с призыва Урбана II на Клермонском соборе (27 ноября 1095 г.), достигнув кульминационной точки – взятия Иерусалима (15 июля 1099 г.), завершившись сражением при Аскалоне (12 августа 1099 г.), первый крестовый поход был самым великим событием эпохи феодализма. Сами участники прекрасно осознавали размах своих достижений. Выслушаем Ансельма де Рибемона, написавшего епископу Реймскому Манассии в конце ноября 1097 г., сразу после начала осады Антиохии, следующее: «Да будет вам доподлинно известно, что мы завоевали для Господа две сотни городов и замков. Пусть же возрадуется наша мать Западная Церковь, породившая людей, которые прославили ее имя и столь чудесным образом помогли Восточной Церкви»[109].

Накануне первого крестового похода Византийская империя в течение примерно полувека переживала более или менее заметный упадок. Она не только утратила свои владения и опорные пункты в Италии, но и не смогла противостоять натиску турок-сельджуков. В 1071 г. они разбили и пленили при Манцикерте императора Романа Диогена, взяв таким образом под контроль Малую Азию. Вслед за потерей этой провинции, тем более необходимой для Империи, что в ней набирали большое количество солдат, в 1085 г. последовала утрата Антиохии. С 1081 г. новый император Алексей I Комнин, человек способный и проницательный, стремился защитить Константинополь от высадки турецкого десанта на Балканах и, если представится случай, вернуть Малую Азию и Северную Сирию. Византия не испытывала финансовых затруднений: но остатки ее национальной армии были не способны предпринять успешное контрнаступление. Возникла необходимость в наемниках. В этом отношении подходящими наемниками могли стать латиняне, при условии что их будет не слишком много и они легко подчинятся политическому контролю со стороны нанявшего их.

Турки-сельджуки одержали значительные победы в правление султанов Алп-Арслана (1065-1072 гг.) и Малик-Хана (1072-1092 гг.). Их главным военным достоинством была мобильность: вооруженные легче, чем рыцари Запада, турецкие всадники были способны беспокоить своих противников, окружать их, обходить с флангов, заставать врасплох и, изобразив бегство, вынуждать нарушать боевые порядки противника. Турецкие всадники осыпали врага несколькими залпами стрел, что было возможно при помощи «турецких луков», и использовали его ослабление или смятение, чтобы броситься врукопашную. Два текста, правда, более поздние, позволяют представить тактику, которую они использовали во времена первого крестового похода: «Они (турки) окружили нас со всех сторон и выпустили такое большое количество стрел и дротиков, что они затмили свет сильнее, чем дождь и град, и многие из наших людей и лошадей были ранены. Когда первые ряды турок опустошили свои колчаны, выпустив все стрелы, они отступили назад и вперед вышли другие, еще более многочисленные, отряды, которые ранее стояли сзади. И они начали еще более плотный обстрел»[110]. За этой подготовительной операцией последовал решающий бой: «Турки, увидев, что наши люди и лошади сильно изранены и нам нанесен большой урон, перекинули луки за спину и, освободив правые руки, бросились на нас со всей свирепостью, вооруженные мечами и булавами»[111].

Итак, если эта тактика была безусловно хорошо известна византийцам, которые могли предупредить о ней латинян, прежде чем те переправились через рукав св. Георгия (Brachium Sancti Georgii), то у последних, в лучшем случае, были лишь теоретические знания. Однако некоторые крестоносцы, которые ранее уже совершали паломничество в Иерусалим, имели некоторое представление о стране и военных обычаях ее обитателей, тогда как другие воевали в Испании, где мавры использовали очень похожую тактику.

Турки сражались на земле, где они жили уже в течение целого поколения, в привычном климате. Правда, их людские ресурсы были ограничены из-за частых столкновений между различными племенами, которые не сумели вовремя объединиться перед лицом завоевателя, о чьих амбициях турки ничего не знали. К тому же в Сирии местные эмиры вели весьма независимую политику, а южная Палестина только что перешла, по крайней мере частично, под власть фатимидского Египта.

Мы ничего не знаем о политических целях Урбана II: хотел ли он добиться только свободной дороги в Иерусалим (via hierosolymitana) или же вновь завоевать для папства израильскую землю, которая, как он знал, некогда была 'астью Римской империи. Больше известно о средствах, которые Урбан II рассчитывал использовать для осуществления похода: предполагалось собрать армию из нескольких тысяч испытанных воинов, добровольцев, набранных в основном в Южной Франции. Духовное и политическое руководство этим войском возлагалось на папского легата Адемара Монтейского, епископа Пюи, и его помощника – пятидесятилетнего Раймунда V Сен-Жильского, графа Тулузы, человека опытного и благочестивого. Возможно, папа надеялся, что этот экспедиционный корпус, сходный по составу с войском, собранным тридцатью годами ранее Вильгельмом, герцогом Нормандским, для захвата Англии, сможет получить необходимое снаряжение и подкрепление от византийских войск. В действительности же «воинство Божье» только отчасти соответствовало этому плану. С одной стороны, в крестовом походе участвовали вожди с сиюминутными политическими, а вовсе не религиозными амбициями; с другой стороны, рыцари из многих регионов Запада так быстро отозвались на проповедь, что появилось много других армий: армия нормандцев из Южной Италии и Сицилии; армия Северной Франции под командованием Роберта Коротконогого, герцога Нормандии, Стефана, графа Блуа, и Роберта II, графа Фландрии; армия под командованием Гот-фрида Бульонского, или лотарингская армия, состоявшая из валлонов, французов, фламандцев и немцев, к которой можно причислить маленький отряд Гуго Великого, графа Вермандуа, брата французского короля Филиппа I. Более того, к движению примкнули «народные» массы: часть простолюдинов направилась к Константинополю раньше официального выступления (назначенного на август 1096 г.) и начала поход, прозванный «народным», под руководством Петра Отшельника и Вальтера Голяка, часть присоединилась к настоящим армиям. Эти отряды простолюдинов были одновременно подмогой и помехой: разумеется, их присутствие было обременительным для армии, так как замедляло ее продвижение, затрудняло поддержание дисциплины и постоянно создавало трудности со снабжением продовольствием, но они являлись вспомогательными силами, пехотинцами, которые часто были необходимы. В «народном» крестовом походе (и том, что от него осталось, после того как большинство его участников были уничтожены турками осенью 1096 г.) участвовали не только безоружные (inermes), но даже дети и женщины; именно из этих бедняков был сформирован отряд тафуров (tafurs), которые, словно одержимые, без копий и щитов противостояли туркам в первых рядах. Рассчитывавшие только на свои физические силы и вооруженные простыми палками, они наводили ужас на противников (турки считали их пожирателями трупов). Однако бедняки выполняли не только военные задачи; с помощью низшего духовенства им удавалось поддерживать дух крестового похода, оживлять его, когда после завоевания Антиохии и Сирии религиозное рвение грозило угаснуть. Без их действий предводителям, быть может, все наскучило бы и они могли бы отказаться от высшей цели.

Армии крестоносцев (exercitus Dei) подразделялись в основном на три группы: франков, провансальцев, нормандцев Южной Италии, – хотя в силу обстоятельств на поле битвы они умели действовать слаженно. Символом их единства был кресты из ткани, нашитые на одежду, которые защищали их и напоминали об их двойной миссии – священной войне и паломничестве[112].

Было ли у крестоносцев численное превосходство? В источниках не сохранилось никакого неоспоримого свидетельства на этот счет: поведав о неисчислимых толпах, составлявших армию крестоносцев, напротив, упоминают, что ей угрожала опасность быть сметенной еще более многочисленными язычниками. Тем не менее, надо полагать, что если вспомогательные отряды были довольно большими, то число рыцарей, напротив, достигало лишь нескольких тысяч, и иногда только несколько сотен из них имели лошадей, чтобы участвовать в массовой атаке[113]. Кроме того, вопреки щедрым обещаниям, помощь от византийского императора оказалась довольно скромной: отряд под командованием Татикия, оружие и немного продовольствия. Это повлекло за собой серьезные проблемы снабжения и вооружения. Чтобы пополнить резерв лошадей, приходилось прежде всего рассчитывать на добычу.

С другой стороны, примечательно, что в течение 2 лет и 4 месяцев, пока длился поход, крестоносцы не получили практически никакой помощи с Запада. Из-за дезертирства, смертей, болезней и ранений их мощь постоянно уменьшалась. Они оставили более или менее крупные отряды в завоеванных городах и крепостях. Армия, победившая при Аскалоне, была значительно слабее армии, одержавшей победу при Дорилее[114]. Впрочем, некоторую помощь смогло оказать и христианское население, жившее на Востоке. По крайней мере, действия английской и генуэзской флотилий и пирата Гинемера Булонского свидетельствуют об явном господстве на море. Успех крестоносцев тем более удивителен – ведь им не оказали содействия ни германский император, ни короли Франции и Англии. Несомненно, они надеялись, что их поход будет более легким и, главное, недолгим (так, после захвата Никеи граф Блуа написал своей жене, что, если не считать задержки в Антиохии, до Иерусалима осталось пять недель пути)[115]. Латиняне умели не только использовать ударную силу для победы в полевом сражении (bella campestra, proelia), но и вести хитроумную осаду с помощью сложных осадных машин. Отметим также упорство крестоносцев и последовательность их усилий, что было довольно необычным в Средние века, когда воины легко падали духом (карта 2).

Крестоносцы воспользовались разобщенностью врага и вовремя осознали опасность своего похода, однако их успех никоим образом не согласуется с фактами: доказательством того может служить полный провал крестового похода 1101 г., для участия в котором объединились такие же силы и где использовалась та же стратегия.

Отныне главной целью стало сохранение заморских государств. Это была трудная задача, прежде всего из-за малочисленности войска латинян: после битвы при Аскалоне (1099 г.) Готфрид Бульонский имел в своем распоряжении только 300 рыцарей и 2000 пехотинцев, не считая крайне малочисленных отрядов, охранявших Эдессу, и более значительных частей, находившихся вместе с Боэмундом в Антиохии. Очевидно, можно было бы представить себе перегруппировку всех сил крестоносцев в области Иерусалима, создание плацдарма с выходом к морю через Яффу и снабжением армии при помощи итальянского, в особенности пизанского, флота. Но франки сочли более выгодным во всех отношениях сохранить и укрепить свою власть над четырьмя областями: графствами Эдесса и Триполи, княжеством Антиохийским и королевством Иерусалимским. Путь к Иерусалиму и разделение армий крестоносцев разом оказали влияние на существование этих четырех государств. После 1101 г. дорога через Малую Азию оказалась непригодной: Антиохия и Эдесса стали не промежуточными остановками по пути из Константинополя в Иерусалим, а аванпостами, охранявшими северную границу государств крестоносцев. В этих условиях лучшим решением было бы завоевание территорий за Антиохией до Аскалона вплоть до пустыни и определение их статуса как незаселенных земель, разделяющих мусульман и франков. Однако эта задача оказалась слишком трудна, поскольку к югу от Аскалона держались Фатимиды, тогда как мусульмане засели в Алеппо, Хомсе и Дамаске. Но это не помешало, вопреки череде неудач и успехов, уверенной экспансии латинских государств. Около 1118 г., в конце царствования Балдуина I, экспансия практически достигла своего апогея, и к 1135 г., в правление Балдуина II, положение латинских государств казалось прочным.

Каким образом удалось достигнуть этой консолидации? Прежде всего и главным образом за счет феодалов Святой земли, получивших, купивших или захвативших фьефы и обязанных своему непосредственному сеньору или сюзерену военной службой, гораздо менее ограниченной во времени и пространстве, чем в Западной Европе, подвергавшейся меньшей опасности. Готфрид Бульонский содержал рыцарей непосредственно при своем доме или уступал им «в виде фьефа ренту с доходов от рынков, городов или портов», а его наследники, Балдуин I и Балдуин II, создали «основы феодализма: графства, баронии, шателенства, рыцарские фьефы, ставшие базовыми единицами воинской службы»[116]. Приблизительный правдоподобный расчет дает следующие цифры: за недолгий период своего существования графство Эдесса могло располагать не более чем сотней рыцарей, графство Триполи – несомненно в два раза большим количеством, княжество Антиохийское – 700 рыцарями и королевство Иерусалимское – 1000 рыцарями. В целом получается 2000 рыцарей, тогда как король Англии Генрих I мог рассчитывать на количество, в три раза большее. Кроме того, все эти воины никогда не участвовали в кампании одновременно. К рыцарям присоединялись пешие сержанты, пехотинцы, выставляемые церковными и городскими общинами. Их было довольно много, поскольку, согласно одному документу, правда, более позднему, «в случае великой нужды в королевстве Иерусалимском» патриарх Иерусалима, каноники Св. Гроба Господня и городские общины Иерусалима и Акры должны были прислать по 500 сержантов. Таким образом, можно предположить, что в распоряжении королевства Иерусалимского находилось 5025 сержантов; эту цифру, следует удвоить, если прибавить силы трех остальных государств.

Война в Средние века
Война в Средние века

Карта 2. Первый крестовый поход (1096-1099).

Никея 14-V-97/26-VI-97 – город, осажденный крестоносцами.

Эдесса 4-V-98/25-V-98 – город, где были осаждены крестоносцы.

Битвы первого крестового похода: 1 – Никея (21 мая 1097 г.), 2 – Дорилея (1 июля 1097 г.), 3 – Гсраклея (9 сснтября 1097 г.), 4 – Железный мост (через р. Оронт) (20 октября 1097 г.), 5 – Харран (середина ноября 1097 г.), 6 – Антиохия (29 декабря 1097 г.), 7 – битва с мусульманами из Алеппо и Дамаска (31 декабря 1097 г.), 8 – Антиохия (9 февраля 1098г.), 9 – Антиохия (6 марта 1098 г.), 10 – Антиохия (28 марта 1098г.), 11 – битва с Кербогой (28 июня 1098 г). 12 – Аскалон (12 вагуста 1099 г.).

Крестоносцы могли рассчитывать также на помощь отрядов из коренных жителей (туркополов), особенно значительную после 1150 г., на вооруженных паломников из Западной Европы, наконец на военные ордены, сохранявшие могущество вплоть до второй половины XII в.

ГЛАВА III

АПОГЕЙ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ (середина XII – начало XIV в.)

В течение длительного промежутка между 1150 и 1300 г. мир на обширных территориях воцарялся гораздо чаще, чем в более ранний период, благодаря чему ускорилось демографическое и экономическое развитие. Так было и во многих французских землях, за долгие десятилетия серьезно пострадавших от больших и малых военных походов и, конечно, более частых междоусобных войн, размах которых короли или князья постепенно стали ограничивать. В этом отношении Бретань, где за полвека, с 1250 по 1300 г., произошла только одна недолгая война между Жаном де Ру и Оливье де Клиссоном в 1254-1261 гг., не является исключением. За 56 лет правления Генриха III, короля Англии (1216-1272 гг.), войны велись только в течение двадцати лет: шесть лет на континенте (1225, 1230, 1242-1243, 1253-1254 гг.); пять лет в Уэльсе (1223, 1228, 1231, 1245, 1253 гг.), два года на границе с Шотландией (1224 и 1255 гг.), на территории самой Англии столкновения продолжались в течение всего шести лет (1216-1217, 1224, 1233, 1264-1265 гг.). Даже соперничество между итальянскими сеньориями и коммунами, довольно часто перераставшее в военные конфликты, только отчасти отразилось на повседневной жизни населения. В отличие от раннего Средневековья, отныне большинство государей уже не проводили ежегодные военные походы. Филиппу Августу при Бувине, а Людовику Святому на протяжении большей части своего правления больше не приходилось периодически собирать армию и обрекать себя на тяготы и опасности военных походов. Таким образом, узы, связывающие их с войной, сильно ослабли.

Конечно, западное рыцарство вовсе не утратило своего пыла и кипучего стремления к экспансии. На Иберийском полуострове мусульмане, потерпев поражение при Лас Навас де Толоса (1212 г.), потеряв Кордову (1236 г.) и Севилью (1248 г.), отступали все дальше и дальше. К 1230 г. граница Португалии достигла своих современных пределов. В то время исламское владычество ограничивалось своего рода плацдармом вокруг Малаги, Гранады и Альмерии. Несмотря на эфемерные успехи, заморские крестовые походы и прочие сопутствующие экспедиции по-прежнему продолжались. В третьем крестовом походе (1190-1191 гг.) приняли участие три великих суверена Западной Европы: Филипп Август, Ричард Львиное Сердце и Фридрих Барбаросса. Четвертый крестовый поход (1202-1203 гг.) привел к созданию латинской империи на Востоке, которая, слабея с каждым днем, просуществовала на протяжении двух поколений (с 1204 по 1261 г.). Следующие крестовые походы, в ходе которых военные действия сочетались с дипломатическими маневрами, хотя и не смогли помешать сначала ослаблению, а затем и падению латинской империи на Востоке и потере в 1291 г. Акры, – последнего франкского владения на азиатском побережье, тем не менее доказали, что часть военной аристократии, привлеченной на государственную службу, не отказалась сражаться за Святую землю. В балтийских землях и Пруссии германская экспансия, предпринятая по инициативе тевтонских рыцарей, приняла форму священной войны.

Однако серьезные военные действия вскоре развернулись в пределах самого христианского мира. Северная и Центральная Италия стала театром бесконечных войн, развязанных германскими императорами с целью установить или восстановить свое господство над этими областями. В свою очередь, воцарение анжуйской династии в королевстве Сицилии и тяжелое положение, в котором она оказалась после Сицилийской вечерни (1282 г.), повлекли за собой другие конфликты. К тому же, в течение всего периода на региональном и местном уровнях не прекращалось противостояние гвельфов и гибеллинов. Короче говоря, амбиции иностранцев (немцев, французов, арагонцев), политическая раздробленность, торговое соперничество, особенно острое в этом центре экономического возрождения, привели к тому, что в Италии в XII-XIII вв. уровень военной активности был очень высок. Именно в Италии произошли некоторые из крупных сражений этого времени: Леньяно (1176 г.), Кортенуова(1237 г.), Парма (1247 г.), Монтаперти (1260 г.), Беневент (1266 г.), Тальякоццо (1268 г.), Роккавиони (1275 г.).

По различным причинам и в самой разной форме сталкивались интересы главных фигур в политической игре в Германии – городов и городских республик, простых сеньорий и княжеств, наконец, королевской власти, что приводило к конфликтам. И даже «земский мир» (нем. Landfriede) только отчасти мог их остановить или ограничить. Несколько раз германские императоры были вынуждены бороться с повсеместными восстаниями. Возникшее в 1250 г. «великое междуцарствие» способствовало значительному усилению военной анархии.

Если ситуация во Франции и Англии покажется более спокойной, вспомним о тяжелой борьбе Капетингов и Плантагенетов, которая достигла кульминации в 1214 г., после побед Филиппа Августа при Ла Рош-о-Муан и Бувине. Альбигойский крестовый поход и его последствия за одно поколение коренным образом изменили ситуацию в части Южной Франции. К концу этого периода возобновление военных действий между французами и англичанами, завоевание Уэльса Эдуардом I и его походы против Шотландии, интриги Филиппа Красивого против фламандцев породили конфликты, предвосхитившие великие династические и национальные войны позднего Средневековья.

1. ВОИНЫ И ВООРУЖЕНИЕ

«Вероятно, лишь немногие искусства столь подвержены традиции, как военное искусство»[117]. Рыцари, одновременно социальная и военная среда, по-прежнему составляли костяк армий. Большинство князей могли бы отнести на свой счет следующее замечание Фридриха II: «Престиж Империи и наше могущество зависят от множества рыцарей». Еще в конце XIII в. было широко распространено представление, что сто рыцарей равноценны тысяче пехотинцев.

В уставе ордена тамплиеров уточняется обычное снаряжение рыцаря: кольчуга, ножные доспехи, шлем или железный шишак, наплечники, обувь, гербовая котта поверх кольчуги (фр. «ju peau d'armer»), щит; наступательное оружие состояло из копья, меча, «турецкой палицы», кинжала[118]. «Пусть каждый, кто держит рыцарский фьеф, имеет кольчугу, шлем, щит и копье», – объявлялось в ассизе о вооружении, обнародованной Генрихом II в 1181 г.[119] В 1260 г. во Флоренции от рыцарей требовали следующего вооружения: панцирь или кольчуга, латы, защищающие ноги (stivaletti), стальной наголовник, пластины или кираса, дополнительно защищающие торс, копье, щит, называемый экю, тарч или большой щит (tabolaccio) (tabolaccium – большая доска)[120].

В XIII в. рыцарю надлежало иметь хотя бы три лошади, но, вероятно, намечалась тенденция к увеличению их числа. Именно о трех лошадях упоминается в уставе ордена тамплиеров, но иногда, с разрешения магистра, можно было завести четвертую лошадь. По соглашению, заключенному с Григорием IX в 1239 г., Венеция обязалась выставить для похода «три сотни рыцарей и обеспечить каждого рыцаря боевым конем, двумя вьючными лошадьми и тремя вооруженными оруженосцами»[121]. В том же году Раймонд VII, граф Прованса, обещал служить папе и Церкви на территории Апеннинского полуострова с 40 рыцарями и 10 конными арбалетчиками за свой счет: предусматривалось, что в распоряжении каждого рыцаря будет, по крайней мере. 5 лошадей. Булла Урбана IV, уточнявшая условия, на которых Карл Анжуйский должен был добиваться королевства Сицилии, указывает, что каждый рыцарь из войска этого брата Людовика Святого должен иметь при себе не менее 4 лошадей[122].

Однако в среде рыцарства равенство не было правилом. Некоторые были лучше экипированы, имели лучших лошадей. Рыцари, принадлежавшие к более богатым родам, имели более дорогое оружие, роскошно украшенное и крепко сработанное, лучше снаряженную свиту, больше лошадей. Уже заметное в XII в. различие между рядовыми рыцарями (milites gregarii), или рыцарями-простолюдинами (milites plebei, milites rustici), и знатными рыцарями (primi milites), которых также называли «отважными рыцарями» (strenui milites), в какой-то мере узаконивается с появлением во Франции при Филиппе Августе и Англии в первые годы правления Генриха III рыцарей-баннеретов, которые были выше по положению рыцарей-башельеров, или рыцарей щита. Эту категорию можно сравнить с «однощитными рыцарями» (нем. einschildig Ritter), занимавших низшую ступень в иерархической пирамиде немецкого войскового порядка (нем. Heerschildordnung). В 1269 г. Людовик IX, желая, насколько возможно, снизить издержки на транспортные средства для будущего крестового похода, приказал каждому рыцарю-баннерету привести с собой 2 лошадей и свиту из 5 человек, тогда как простой рыцарь, названный в этом случае «бедным человеком», имел право прибыть только с 1 лошадью и 2 помощниками.

Эти помощники, роль и подготовка которых были далеко не одинаковыми, назывались по-разному. Три наименования встречаются чаще: слуга (лат. valletus; нем. Knecht); мальчик (лат. garcio, puer; нем. Knabe, Knappe); оруженосец (лат. armiger, scutifer). Каждый рыцарь ордена тамплиеров также имел при себе оруженосца. В 1253 г. Матвей Парижский считал само собой разумеющимся присутствие оруженосца или мальчика возле любого рыцаря[123]. В 1283 г. Карл Анжуйский приказал своим казначеям выплатить жалованье некоторым солдатам, находившимся под командованием рыцаря Може де Бюссьера, который, вооруженный надлежащим образом, должен был иметь четырех лошадей и трех помощников: знатного оруженосца и двух «мальчиков», снабженных шлемом-черепником, наплечниками, железным нашейником, мечом и кинжалом[124]. Эти помощники не только добывали провизию, прислуживали своему господину и ухаживали за лошадьми, но и в сражении играли свою роль. В 1237 г. оруженосцы рыцарей (armigeri militum) Фридриха II брали в плен и связывали упавших на землю врагов. В уставе ордена тамплиеров предусматривалось, что когда рыцари вступают в бой, часть слуг, мальчиков или оруженосцев остается в тылу с вьючными лошадьми; другие сопровождают рыцарей, неся копья, но, когда начинается схватка, они присоединяются к арьергарду, чтобы не занимать места.

Те, кто назван в текстах рыцарями или воинами, далеко не всегда были рыцарями в социальном смысле этого термина. Фридрих II, пообещав папе содержать в Палестине в течение двух лет 1000 рыцарей, направил для их вербовки в Германию магистра Тевтонского ордена Германа фон Зальца. Его инструкции, содержавшиеся в письме от 6 декабря 1227 г., довольно показательны: «Мы послали магистра Тевтонского ордена, чтобы нанять рыцарей, и предоставили ему возможнось, если он этого пожелает, обдуманно набрать людей смелых, которым он будет платить за их личные заслуги»[125]. Иначе говоря, некоторые из этих солдат могли быть набраны и не из рыцарского класса, а лишь за воинское умение и при наличии снаряжения.

Напротив, владельцы рыцарских, или кольчужных, фьефов (feoda loricae) по разным причинам, главным образом экономическим, на протяжении XIII в. все чаще и чаще стали отказываться от посвящения в рыцари, избегая, таким образом, почестей и тягот рыцарской службы. Эта тенденция была особенно ощутима в Англии конца XIII в., где примерно на 1250 рыцарей (включая графов и баронов), из которых, может быть, человек 500 были готовы прибыть на военную службу по приказу монарха, приходилось 1750 человек, не являвшихся рыцарями, хотя они и имели доходы и фьефы, позволявшие им при желании получить это звание[126]. Напрасно королевская власть неоднократно старалась принудительным образом (англ. distraints of kinghthood) – можно насчитать 26 попыток в 1224-1272 гг., – посвятить в рыцари всякого владельца либо рыцарского фьефа, либо земли доходностью в 20 фунтов стерлингов[127].

Получается, что в большинстве случаев всадники, не получившие рыцарский пояс (cingulum militiae), составляли более низкую категорию бойцов, по-прежнему играя ту же самую роль в военных столкновениях. В текстах их называют конными сержантами (servientes equites), кольчужными сержантами (servientes loricati), домочадцами (famuli), оруженосцами (scutiferi), конными телохранителями (satellites equestres), клиентами (clientes), сержантами, вооруженными как рыцари (servientes armati ut milites).

В ордене тамплиеров братья сержанты имели право только на одну лошадь; им не полагался оруженосец; по внешнему виду их можно было с первого взгляда отличить от братьев рыцарей, поскольку те носили гербовые котты и плащи белого цвета с красным крестом, а братья сержанты имели право только на черные гербовые котты и плащи черного или коричневого цвета; однако существовало различие и в самой экипировке: у простых сержантов вместо полной кольчуги была малая кольчуга без рукавиц («manicle»[128]), вместо шлема – железный шишак, железные ножные латы без поножей.

Появление в последние десятилетия XII в. конных сержантов имеет двойное значение: сначала военное, поскольку увеличение веса полного рыцарского вооружения привело к его сосредоточению в руках состоятельной и родовитой элиты; затем социальное, так как одновременно с восхвалением рыцарского идеала, расцвет которого приходится на XIII в., человека, не прошедшего обряд рыцарского посвящения, отказывались называть рыцарем. В этих условиях стало необходимо использовать новое выражение, чтобы обозначать всадников, которым темное происхождение или превратности судьбы помешали стать рыцарями.

Отсюда разнородное социальное происхождение этой группы бойцов. Разумеется, среди них были простолюдины, дюжие малые, которых князья делали конными солдатами в надежде на преданную службу. Но были также владельцы сержантских фьефов, вассалы второй ступени, те, кто в Англии получал ренту в размере от 10 до 15 фунтов. Примечательно, что почти повсюду начиная с 1250 г. термин «конный сержант» заменяется на «юный дворянин», «оруженосец», «конник», «вооруженный человек». Например, кавалерия Эдуарда I, одержавшая победу в сражении при Фалькирке (1298 г.), состояла из 111 рыцарей-баннеретов, примерно из 600 рыцарей-башельеров и 1700 «вооруженных людей» (homines ad arma, armati), называемых также оруженосцами, слугами и прислужниками (scutiferi, valletti, servientes)[129].

В отдельных случаях какая бы то ни было связь с социальным происхождением могла отсутствовать вообще. Если в 1290 г. по договору, заключенному с Флоренцией, Амори Нарбоннский обязался служить ей с 30 снаряженными (de conredo) и искусными в военном деле рыцарями, 420 обычными рыцарями (причем и те, и другие должны были иметь трех лошадей: боевого и парадного коней, а также вьючную лошадь) и, наконец, 170 оруженосцами, или юными дворянами, с двумя лошадьми (боевым конем и вьючной лошадью), то в 1277 г. в соглашении междутой же флорентийской коммуной и провансальским авантюристом Энгилезом Сен-Реймским говорится только об одном отряде из 100 всадников, снабженных всего сотней боевых коней и 30 вьючными лошадьми (между тем, только их предводитель имел право на трех)[130].

Ни по своей тактике, ни по экипировке эти всадники все-таки не были настоящей легкой кавалерией. Между тем, разные типы такой кавалерии уже существовали в XII-XIII вв. К ним относились, например, туркополы в Святой земле, умело использовавшие турецкий лук в конном строю. Гиральд Кембрийский в известном пассаже из «Завоевания Ирландии» (Expugnatio Hibernica) рекомендовал применять такие же мобильные отряды против ирландцев. Он писал: «Если армии собираются на равнине, сложные и тяжелые доспехи, сработанные из кожи и железа, прекрасно защищают и украшают рыцарей, но если приходится сражаться в горах, лесах или на болоте <...>, легкие доспехи подходят гораздо лучше. Ибо против людей без доспехов, которые побеждают или проигрывают в первой же схватке или немного позже, будет достаточно применить менее громоздкое оружие <...>. В полном же вооружении, с высокими и изогнутыми седлами, будет трудно спешиться, вскочить на лошадь, но еще труднее передвигаться пешком, если потребуется»[131].

К этой категории можно отнести сарацинских конных лучников, которых Фридрих II разместил в Апулии, в Лучере и неоднократно использовал в нескольких итальянских походах[132]всадники на легких лошадях (homens a cavall alforrats) противопоставлялись всадникам на лошадях в броне (homens a cavall armats) из каталонских армий, использовавшим короткие стремена, и хобеларам (hobelers), принимавшим участие в английских походах в Уэльс.

Последний тип всадников представляют конные арбалетчики. Иоанн Безземельный вербовал их, причем часто они имели по нескольку лошадей. В 1200 г. отряд из 84 арбалетчиков включал в себя 26 человек с тремя лошадьми, 52 человека – с двумя лошадьми и 7 человек – с одной лошадью. Филипп Август со своей стороны поступал так же, и присутствие конных арбалетчиков (balistarii equites) в армиях французских королей зафиксировано до 1280-х гг. В 1238 г. Фридрих II приказал прибыть из Венгрии отряду конных арбалетчиков. В следующем году папа принял на службу арбалетчиков графа Прованса, каждый из которых имел четырех лошадей. В середине XIII в. Ломбардская лига обязалась выплачивать жалованье не только контингентам городского ополчения, но и регулярному отряду из 600 всадников: из них 400 воинов обладали каждый тремя лошадьми, в том числе боевой и вьючной (equus armigerus et coopertus), 100 воинов – двумя лошадьми; остальные 100 человек, также имевшие двух лошадей, были арбалетчиками[133].

Арбалет, различные типы которого использовались со времен античности, после периода относительного забвения[134] вновь становится популярным начиная с последних десятилетий XI в. Анна Комнина в своей «Алексиаде» описывает его как новшество: «Это – варварский лук, совершенно неизвестный эллинам. Пользуясь им, не нужно правой рукой оттягивать тетиву, а левой подавать вперед лук; натягивающий это орудие, грозное и дальнометное, должен откинуться чуть ли не навзничь, упереться обеими ногами в изгиб лука, а руками изо всех сил оттягивать тетиву. К середине тетивы прикреплен желоб полуцилиндрической формы, длиной с большую стрелу; пересекая тетиву, он доходит до самой середины лука; из него-то и посылаются стрелы. Стрелы, которые в него вкладываются, очень коротки, но толсты и имеют тяжелые железные наконечники. Пущенная с огромной силой стрела <...> насквозь пробивает и щит, и толстый панцирь и летит дальше <...>. Таким образом, кажется, что из этого лука стреляет сам дьявол»[135].

Не одни византийцы считали арбалет дьявольским изобретением. Папство придерживалось той же точки зрения, и поэтому II Латеранский вселенский собор (1139 г.) пригрозил анафемой всем, кто будет использовать арбалет (а также лук) в войнах между христианами. Уже в 1097-1099 гг. Урбан II осудил действия арбалетчиков и лучников против христиан»[136]. Естественно, этот запрет соблюдался не всегда, в зависимости от обстоятельств, места и времени. Например, в 1138 г. Людовик VII содержал небольшой отряд лучников и арбалетчиков[137]. Неизвестно, распустил ли он их после постановления собора. Во всяком случае, долгое время арбалет использовался мало, по крайней мере во Франции, и Гийом Бретонский свидетельствует, что его практически не знали до тех пор, пока в 1185 г. Ричард Львиное Сердце вновь познакомил с ним французов[138].

С конца XII в. арбалет получил широкое распространение в сухопутных войсках и на флоте, как у всадников, так и у пехотинцев, чаще при осадах, чем в полевых сражениях, причем на юге Франции он встречается чаще, чем на севере. Вот некоторые примеры его повсеместного применения: в 1199 г. Ричард Львиное Сердце был смертельно ранен арбалетной стрелой при осаде замка Шалю в Лимузене. В начале XIII в. в описи запасов оружия, хранившегося в 32 крепостях домена Капетингов, перечисляются, помимо 265 960 арбалетных стрел, 278 арбалетов, рассортированных в зависимости от использованного материала (из рога или дерева) или способа натяжения тетивы (при помощи стремени, блока или двумя ногами). К 1250 г. было решено, что в гарнизон Сафета в Святой земле войдут, помимо прочих, 300 арбалетчиков. В договоре о восстановлении Ломбардской лиги зафиксировано обязательство собрать, кроме 3000 всадников и 10 000 пикинеров, 1500 пеших арбалетчиков. В письмах, предоставляющих вольности городу Сен-Флорантен в 1231 г., Тибо, граф Шампани приказал, чтобы «каждый из моей коммуны Сен-Флорантен, кто достигнет 21 года, имел в своем доме арбалет и 5 стрел»[139]. По соглашению между Гийомом Пьером де Ла Маром и Филиппом Красивым по поводу боевого оснащения галер в Провансе предусматривалось, что каждое судно будет укомплектовано 60 арбалетами и 6000 стрел. В 1314 г. в арсенале Венеции находился 1131 арбалет[140]. Даже военачальники не брезговали стрелять из них: во время осады Гайона предводитель наемников Кадок ранил арбалетной стрелой Ричарда Львиное Сердце; в 1218 г. при осаде Тулузы граф Комменжа тяжело ранил из арбалета Ги де Монфора[141].

При всей своей важности арбалетчики были не единственным родом пехотных войск. Были также лучники, известные в Италии и Англии, где их роль существенно возросла с середины XIII в., а с распространением большого лука (long bow) во времена уэльских войн это традиционное оружие получило настоящую вторую жизнь. К концу правления Эдуарда I английская пехота почти полностью состояла из лучников. Длительный временной промежуток между двумя выстрелами, затрачиваемый на перезарядку арбалета, привел к созданию нового отряда – павезьеров, которые при необходимости прикрывали арбалетчиков большими щитами, или павезами. Во время похода на Монтаперти в 1260 г. Флоренция наняла 300 павезьеров для защиты 1000 своих арбалетчиков. Кроме того, чтобы прокладывать дорогу армиям, насчитывавшим от 15 000 до 20 000 человек, возводить или разрушать укрепления, подрывать экономическую мощь противника, требовались довольно многочисленные подразделения техников, минеров, саперов, «опустошителей» (guastatores). Большинство пехотинцев были вооружены либо длинными копьями, чтобы остановить напор кавалерии, либо оружием ближнего боя: гви-зармами, боевыми косами и вилами, годендагами, мечами и т. д.

Среди пехотинцев многие были защищены по меньшей мере широко распространенными железным шишаком, или черепником, нашейником, щитом, а также малой кольчугой, вместо которой они часто надевали грубо выделанный и более дешевый поддоспешник. Неимущие пехотинцы сражались вообще без доспехов. «Плохо вооруженные и почти нагие» – так часто представляли городские ополчения[142]. Чтобы иметь возможность легко передвигаться, доспехами сознательно пренебрегали профессиональные пехотинцы, такие как английские и валлийские копейщики и лучники, и альмогавары в королевстве Арагон. Это слово произошло от арабского mugawir, обозначающего пешего гонца, который в латинских текстах называется «поджигателем» (incensor). Отряды альмогаваров родом с арагонских и каталонских гор, имели легкое снаряжение, сделанное из кожи, что напоминает об их пастушеских корнях: туника («gonella», «cassot», «camisa»), кожаные гетры, сандалии на кожаной подошве, кожаная шапка, иногда защищенная стальной сеткой, кожаный заплечный мешок для провизии. Каталонский хронист Бернат Деклот описывает их следующим образом: «Людей, которых называют альмогаварами, кормит только их оружие, и проживают они не в городах и деревнях, а в лесах и горах. Они ведут постоянную войну против сарацин: они проникают в сарацинскую землю на один или два дневных перехода, грабя, захватывая добычу, и приводят с собой много пленников и много другого добра. Они живут за счет этой добычи <...>. Это очень сильные, стремительные и подвижные люди, легкие на подъем и скорые на преследование»[143].

Однако рассказ о воинах этой эпохи будет неполным, если представить их только в двух классических типах – рыцаря и пехотинца коммуны. По крайней мере в некоторых регионах: на Иберийском полуострове, в Ирландии, Шотландии, Швейцарии – жили крестьяне или пастухи, которые в силу определенной обстановки и сложившейся исторической ситуации могли стать, несмотря на плохое вооружение, опасными противниками, которые успешно использовали знание территории, соседскую, клановую, племенную солидарность, общие образ жизни и язык против лучше экипированных «регулярных» армий.

2. РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНЫ

Военно-религиозные ордены, состоявшие, в принципе, из добровольцев, вступавших в них на всю жизнь, и в большинстве своем возникшие в начале XII – начале XIII в., по способу вербовки, организации, использованию бойцов представляют собой совершенно особый тип воинских сил.

Первый орден был рожден крестовыми походами и проникнут их духом, это – орден тамплиеров, по образцу которого, правда, не без изменений, были впоследствии созданы другие ордены.

Тамплиеры, братья воинства Храма (fratres militiae Templi), появились в Святой земле около 1118 г. Это была кучка благочестивых и набожных рыцарей, собравшихся под руководством бургундца Гуго де Пейена и фламандца Жоффруа де Сент-Омера. Их основная цель заключалась в обеспечении безопасности дорог в новых латинских государствах, по которым паломники направлялись к Святому городу. Это небольшое братство вскоре упрочило свою организацию и свою миссию, дав тройной обет целомудрия, бедности и послушания и обещав по мере возможности присутствовать на канонической службе в церкви Иерусалимского Храма, возле которого их поселил король Балдуин II. Таким образом они стали монахами, стремившимися к совершенствованию[144]. Желая увеличить набор в орден, остававшийся еще довольно скромным, Гуго де Пейен отправился в Западную Европу для того, чтобы набрать добровольцев. На соборе 1128 г. орден получил свой устав, созданный под влиянием св. Бернара, который произнес по этому случаю «Хвалу новому рыцарству» (De laude novae militiae). Там были сформулированы «теологические принципы нового образа жизни, в котором должны быть слиты воедино обязанности монашеского и военного состояния» (Ж.-М. Канивэ).

Бернар Клервоский начинает с очень жесткой, почти всеобъемлющей критики светского рыцарства, или «мирского воинства», представители которого находились, если можно так выразиться, в безвыходной ситуации: либо они убьют и тем самым совершат смертный грех, либо сами будут убиты и, не имея времени приготовиться к смерти, не обретут вечное спасение. Таким образом, следствием войны «может быть только смерть или грех». Но даже если рыцарь умрет, никого не сразив, он тем не менее останется убийцей, ибо он сражался, чтобы убивать. Обычная война является смертным грехом для души прежде всего потому, что она мотивируется то просто боевым настроением, вкусом к приключениям, то яростью, то стремлением к суетной славе, то жаждой завоеваний.

После этого довольно общего и риторического анализа св. Бернар подчеркивает новизну начинания тамплиеров, «какой мир не знал доселе». Известно, что, с одной стороны, уже долгое время монахи напрягают свои душевные силы в духовной борьбе с пороком, злом и дьявольскими соблазнами; с другой стороны, нет ничего необычного в том, что люди используют все свои телесные силы, чтобы сражаться со зримым врагом. Что же касается тамплиеров, то эти новые люди, которыми св. Бернар «безмерно восхищается», намереваются вступить в битву одновременно плотью и разумом. И эта битва справедлива, ибо ведется во имя Христа и для Него. Ее цель – победить «врагов креста Христова». Убивая злодеев, тамплиеры уничтожают зло и, следовательно, не являются убийцами. Конечно, убийство – это всегда зло, но «в существующих условиях» нет другого средства помешать язычникам притеснять верующих и праведных людей, которые в случае порабощения были бы ввергнуты в беззаконие. Как же назвать членов этого нового воинства: монахами или рыцарями? «По правде, они заслуживают как того, так и другого».

Их битва узаконена не только вследствие чистоты их намерений – сама манера ее ведения, образ жизни делают из тамплиеров образцовых воинов: послушание и дисциплина в сражении, умеренность и аскетизм в жизни, отказ от жен и детей, жизнь в общине. Они живут под одной крышей, получают от своих предводителей одежду и пищу, не имеют никакой собственности. Тамплиеры не проводят время в праздности: если они не сражаются, то выполняют черную работу, чинят свое оружие и одежду. Их иерархия основана не на родовитости, а на заслугах. Тамплиеры отвергают удовольствия и престиж, присущие современному светскому рыцарству: не любят роскошно украшенное оружие, не ухаживают за телом и прической, их не привлекают игра, охота, буффонады жонглеров и труверов. «Бедные соратники Христа» (Pauperes commilitones Christi) – это название нового ордена свидетельствует о том, что он основан на принципах бедности, общинной жизни и преданности Христу.

Идеал тамплиеров – двойное подчинение воинской и монашеской дисциплине (disciplina militaris et disciplina regularis)[145] – сразу же стал пользоваться успехом: увеличились не только пожертвования со стороны знати, пожелавшей участвовать в духовных деяниях ордена, но и приток новобранцев. Это привело к тому, что первоначальная миссия защиты обернулась вооруженной борьбой против неверных. Отныне история тамплиеров была связана воедино с историей латинских государств. Нужно подчеркнуть, что тамплиеры дорого заплатили за участие в поражениях, интригах и авантюрах времен крестовых походов: не раз большинство их рыцарей погибало в крупных сражениях, другие попадали в плен. За одно столетие пять магистров ордена тамплиеров погибли с оружием в руках.

Орден госпитальеров св. Иоанна Иерусалимского возник около 1070 г. из приюта для паломников, созданного в этом городе. События первого крестового похода только способствовали усилению его роли и влияния. По-видимому, некоторые госпитальеры впервые участвовали в боях на Иберийском полуострове. Начиная с 1137 г. они стали исполнять воинские обязанности и в Святой земле. Госпитальеры, чей устав был близок к правилам каноников св. Августина, стали соперниками и, зачастую, противниками тамплиеров.

В свою очередь, борьба с мусульманами на Иберийском полуострове привела к возникновению множества военных орденов, связанных с цистерцианцами: ордена Калатравы (1158 г.), ордена св. Юлиана Пуарьерского (1156-1176 гг.), ставшего воинством Алькантара с 1220 г.; воинства св. Бенедикта ордена цистерцианцев (militia sancti Benedicti cisterciensis ordinis), основанного под покровительством португальского короля Альфонса Завоевателя в 1162 г., в 1187 г. ставшего воинством Ависы и, начиная с 1213 г., попавшего в подчинение к ордену Калатравы; ордена св. Иакова Меченосца, изначальной миссией которого была защита паломников, ставшего, собственно говоря, военным орденом с 1175 г.; воинств Тургеля, Монте-Фраго и Св. Марии; наконец, орденов Монтеза и Христа, преемников тамплиеров на Пиренейском полуострове.

Что касается Тевтонского ордена (Domus hospitalis sanctae Mariae Teutonicorum), то он возник около 1128 г. в Иерусалимском королевстве как приютская конгрегация; его превращение в военный орден произошло в конце XII в. Активное участие немцев в пятом крестовом походе (1217 г.) и крестовом походе Фридриха II (1228 г.) усилило позиции рыцарей Тевтонского ордена в Святой земле, где они владели крепостями (официальная резиденция их магистра находилась в Акре). Но только в Балтийском регионе ордену было суждено обрести свое основное поле деятельности. Четвертый магистр ордена Герман фон Зальца (1210-1239 гг.) был убежден, что франкское господство в Святой земле не скоро удастся восстановить. Поэтому он стремился найти более благоприятное место для военных действий. После неудачи в Трансильвании он добился в 1230 г. передачи хельминской территории, которую ему уступили первый епископ Пруссии Христиан и князь Мазовецкий Конрад, последние незадолго до этого пытались подчинить пруссов с помощью нового ордена, «рыцарей на службе Господней в Пруссии», утвердившихся в Добжине (отсюда и пошло их название «братья из Добжина»). Тевтонцам удалось то, что не смогли осуществить их предшественники. Более того, в 1237 г. орден получил поддержку ордена меченосцев (ensiferi), основанного в 1200 г. епископом Рижским Альбертом и узаконенного в 1204 г. Иннокентием III; именно при их посредничестве к прусским владениям Тевтонского ордена были присоединены Ливония и Курляндия.

Этот общий обзор показывает, как с начала XII в. светские и духовные власти надеялись использовать военные ордены как одно из самых действенных средств для покорения язычников и неверных. Некоторые ордены были обречены влачить жалкое существование и быстро исчезли, но другие пришли им на смену и продержались несколько веков.

Как и другие религиозные конгрегации Средневековья, военные ордены получали щедрые дарения от верующих. И они сумели с пользой распорядиться своими богатствами. Многие ордены (тамплиеров, госпитальеров, тевтонцев) занимались банковскими и коммерческими операциями. Опираясь на сеть командорств, располагая солидным тыловым снабжением и регулярными доходами, они превратили свои военные отряды в настоящие регулярные армии, которые включали в себя не только рыцарей, но и конных сержантов и даже пехотинцев. Источники не позволяют точно подсчитать их численность; предположительно, в середине XIII в. военные ордены Святой земли, Балтики, Кастилии и Португалии в совокупности были в состоянии ввести в бой от 5000 до 10 000 воинов, 1500 из которых были рыцарями.

3. ВОИНСКИЕ ПОВИННОСТИ И ОБЯЗАННОСТИ

Человеческие сообщества и их правители стремились как можно эффективнее и экономнее собрать для ведения войны необходимые им в количественном и качественном отношении военные силы. Первым шагом стало решение опереться на свои собственные ресурсы и как можно шире использовать комплекс воинских повинностей.

Первый тип воинских повинностей, как и в предыдущую эпоху, основывался на ленно-вассальной системе. На Западе десятки тысяч людей – богатых и бедных, мужчин и женщин, молодых и старых – были обязаны нести различные воинские повинности у своих сеньоров за фьефы. Такая же ситуация сложилась и в Иерусалимском королевстве. Согласно Иерусалимским ассизам, представлявшим собой «компиляцию юридических текстов с конца XII до второй трети XIII в.»[146], вассалы должны были прибыть «на службу верхом и с оружием» по зову своего сеньора «во всех районах королевства»[147]. Одни служили в качестве рыцарей, другие были сержантами; но для всех служба было исключительно долгой (1 год), так что в крайнем случае вассал мог всю свою жизнь провести с оружием в руках. По сведениям Жана д'Ибелина, в Иерусалимском королевстве 675 рыцарей состояли на обязательной службе. В ассизах Романьи зафиксировано, что каждый вассал обязан лично служить до 60 лет; затем его заменяет сын или, за его отсутствием, какой-нибудь рыцарь, вместо которого могут служить 2 оруженосца; время службы составляло 4 месяца в замке, 4 месяца на границе, тогда как остаток года можно было провести дома.

В Германской империи король, получив согласие князей на рейхстаге, созывал рыцарей в императорский поход (Reichsheerfahrt) по эту сторону Альп или в Италию. В первом случае, согласно «Саксонскому зерцалу» и «Швабскому зерцалу», между призывом и выступлением соблюдался интервал в 40 дней; во втором случае интервал увеличивался до одного года шести недель и трех дней (410 дней): срок удивительно долгий, впервые зафиксированный в середине XII в. в «Установлении о римской экспедиции» (Constitutio de expeditione romana), соблюдался, по крайней мере, несколько раз, и о римских походах (Romfahrt) Генриха VI и Генриха VII было объявлено соответственно 10 августа 1189 г. и 15 августа 1309 г., а начался первый из них 21 сентября 1190 г., второй – 1 октября 1310 г.

Между тем, все большее ослабление императорской власти не замедлило проявиться в различных ограничениях воинских обязанностей. Согласно «Privilegium minus» 1156 г. герцоги Австрии добились права участвовать только в тех императорских походах, которые велись в пределах провинций Империи и соседних королевств. В XIII в. маркграфы Бранденбурга были обязаны безусловной военной службой королям Германии только в Саксонии и Тюрингии. Начиная с 1212 г. Чехия была освобождена от участия в римских походах в обмен на обычную денежную выплату. В «Саксонском зерцале» провозглашается, что «<...> служба должна осуществляться в пределах Тевтонской земли, входящей в состав Римской империи. Все, наделенные землями к востоку от Заале, служат в Польше, Словакии и Богемии. Шесть недель должен ленник служить своему господину за счет господина»[148]. В том же сборнике упоминается, что «<...> все другие, держащие имперские лены <...>», должны принять участие в римском походе; однако им позволено откупиться от этой обязанности, выплатив десятую часть годового дохода с этого имущества. Это – значительное послабление, по сравнению с серединой XII в., когда не явившийся в армию подлежал штрафу, равному половине дохода с его фьефа. Даже обязанности прислуги (Dienstleute) постепенно смягчались.

Правда, к службе королю прибавлялись более частые и обременительные повинности владетельным князьям, несмотря на схожую тенденцию к их ограничению во временном и пространственном отношении и возможности откупиться деньгами.

Не было еще полностью забыто и старинное каролингское правило о трех месяцах неоплачиваемой службы: в 1234 г. папа Григорий IX предупредил германских князей, готовых появиться в Италии, что в течение трех месяцев, помимо времени на переезд, они будут служить за свой счет[149].

В Италии же система феодальных обязанностей вовсе не пришла в упадок. Так было в Сицилийском королевстве и в северных княжествах (графстве Савойе, маркграфстве Монферратском и др.). В Папском государстве в XIII в. бароны, бывшие вассалами св. Престола, должны были «соблюдать мир и вести войну против всех»; в 1212 г. Иннокентий III пожаловал Аццо д'Эсте Анконскую марку в обмен на службу 100 рыцарей в течение одного месяца каждый год[150].

Кризис феодальной системы обнаружился даже в самых могущественных и организованных государствах. В Англии, пережившей сумятицу гражданской войны между сторонниками императрицы Матильды и Стефана Блуаского, Генрих II, спустя несколько лет после своего восшествия на престол приказал провести опрос главных держателей фьефов (1166 г.), в ходе которого им были заданы четыре вопроса: сколько они имели вассальных рыцарей до смерти Генриха I в 1135 г.? скольким рыцарям, жившим в доме сеньора, были пожалованы фьефы? сколько рыцарей получили во фьеф собственно земельное владение? каковы были имена рыцарей, получивших фьефы? (Эти сведения должны были позволить королю обнаружить тех рыцарей, кто не принес ему клятву верности). Ответы были занесены в знаменитые «Книги баронов» (Cartae baronum): 283 главных держателя заявили в общей сложности о 6278 7/8 рыцарских фьефах. Итак, обязательной службе подлежали только приблизительно 5000 рыцарей. Оставшаяся тысяча рыцарей, скорее всего, представляла собой некий резерв из малолетних, стариков, калек и больных. Например, в феодальной зависимости от монастыря св. Эдмунда находились 50 рыцарей, тогда как обязательной службе подлежали только 40; во владения Абингдонского монастыря, который должен был королю 30 рыцарей, входили 33 воинских феода (feoda militum).

Обязательная служба включала три повинности: первая – походная служба, игравшая второстепенную роль, исчезла почти полностью; вторая – сторожевая служба, неоднократно упоминавшаяся, по крайней мере, до начала XIII в., чаще всего заменялась денежным взносом. Например, Жослен Бракелондский засвидетельствовал, что в конце XII в. каждый из 50 рыцарей монастыря св. Эдмунда выплачивал аббату 29 пенсов в течение 20 недель, когда ему полагалось в порядке очереди нести сторожевую службу; затем этот же автор показал, как благодаря настойчивости аббата Самсона размер взносов увеличился до 3 шиллингов, тогда как длительность службы снизилась до четырех месяцев[151].

Остается войсковая служба, в правление первого Плантагенета ставшая гораздо менее обременительной: продолжительность службы уменьшилась на одну треть, с 60 до 40 дней, и добиться ее несения за Ла-Маншем стало практически невозможно, даже если речь шла о защите континентальных владений английских королей. Более того, во второй половине XII в. распространяется, под названием щитовых денег (scutagium), откуп от службы за плату 6 пенсов за день, т. е. 240 пенсов или 1 фунт стерлингов за 40 дней. Монархия не только сознательно шла на подобные действия, но и позволила главным держателям поступать так же по отношению к их собственным вассалам, при одном условии – соблюдении фиксированной квоты обязательной службы. В то же время взимание щитовых денег, гораздо более систематичное и распространенное, чем во Франции и Германии, можно объяснить демилитаризацией некоторых вассалов, увеличением денежного обращения и появлением рыцарей: либо из коренного населения, либо иностранцев, готовых служить за плату в течение неограниченного времени. Использовался и другой метод, напоминающий систему «снаряжающих» и «воюющих» каролингской эпохи: король созывал только часть своего войска, требуя от тех, кто остался, снарядить, либо прямо, либо косвенно, в виде налога, собранных воинов. В 1157 г. Генрих II собрал только треть людей, которые должны были нести обязательную службу; так же поступил и Ричард I в 1191 и 1194 гг.; в 1197 г. он предложил всем английским держателям снарядить 300 рыцарей для службы в Нормандии и платить им в течение года; в 1205 г. Иоанн Безземельный приказал своим главным держателям, чтобы девять рыцарей снаряжали десятого и выплачивали ему по 2 шиллинга в день на содержание.

Проблемы, омрачившие последние годы правления короля Иоанна, малолетство Генриха III, продолжительные периоды мира в его правление, политический кризис 1258-1265 гг. повлекли за собой еще большее ослабление феодальной системы. Сложные сделки между монархией и главными держателями (последние действовали скорее в индивидуальном, чем в коллективном порядке, радея за свои личные интересы) привели к резкому уменьшению квот. К началу правления Эдуарда I количество фьефов обязательной службы в подчинении аббатов и епископов сократилось до 132,5, в подчинении мирян – от 300 до 500 фьефов: таким образом, количество военнообязанных уменьшилось на 90%. Приведем несколько примеров: в 1231 г. родной брат Генриха III Ричард Корнуэльский получил во владение Уоллингфорд (Беркшир), где 100 вассальных рыцарей платили щитовые деньги и только 3 рыцаря подлежали призыву; Гуго де Куртене ранее выставлял 92, теперь 3 рыцарей, граф Винчестерский – соответственно 66 и 3,5. Как это часто случается, менее знатные оказались в более тяжелом положении – им не удалось добиться таких серьезных послаблений. По первым призывам царствования Эдуарда I (1277 г.) удалось набрать только 228 рыцарей и 294 сержанта, причем если исходить из того, что два сержанта считались равноценными одному рыцарю, то его силы были эквивалентны 375 рыцарям. Новое послабление произошло в 1300 г., когда Эдуард I по феодальной службе получил только 40 рыцарей и 366 сержантов. Известно, что в тот год некий Вильям де Кантилуп, рыцарь-баннерет, с 3 рыцарями и 8 сержантами, за плату принял участие в двухмесячном походе; для выполнения своей обязательной службы, которую он должен был нести за половину рыцарского фьефа, он выставил одного из своих сержантов на восемь дней. Так как суточное жалованье одного рыцаря составляло 2 шиллинга, а одного сержанта – 1 шиллинг, то феодальный призыв 1277 г. обошелся в 1500 фунтов стерлингов, тогда как каждый год в период между 1294-1298 гг. Эдуард I сто раз тратил подобную сумму для оплаты своих военных операций.

Во Франции события развивались похожим образом. По свидетельству «Книги о феодах» (Scripta de feodis) и прилагающихся к ней документов, Филипп Август после своих блестящих завоеваний, вероятно, располагал войском в несколько тысяч рыцарей. Такая опись, датируемая 1210-1220 гг., указывает, что французский Вексен должен был выставлять 30, Понтье – 60, шателенства Сен-Кантен, Мондидье и Руа – соответственно 40, 40 и 50 рыцарей. Если сравнить эти относительно небольшие округа со всей территорией капетингского домена, можно получить представление о значительных людских ресурсах. Кроме того, владетельные князья прибывали на королевский зов с достаточно большими отрядами. Например, в 1236 г. 19 герцогов и графов были призваны «на три недели с Троицына дня в Сен-Жермен-ан-Ле для несения службы»; список, в котором перечислены их имена, намекает и на службу епископов; также в нем упомянуты «орлеанская королева», т. е. вдова Филиппа Августа Изамбура Датская, которая получила Орлеан во владение в качестве вдовьего наследства, – «и все те, кто, обладая доходом с земли в 60 ливров или больше, находятся у нее в подчинении и должны служить за свой счет». Зафиксировано также, что при посредничестве бальи военной службы требовали от рыцарей в бальяжах Вермандуа, Орлеана, Санса, Жизора и остальной Нормандии. Количество рыцарей шателенства Мелена с доходом в 60 ливров достигает 75. В списке того же типа шателенства Корбей перечисляются 40 рыцарей. Если другие регионы, на которые распространялись королевские призывы, соответственно выставляли столько же рыцарей, можно представить себе, какими значительными силами мог располагать Людовик IX в течение 40 дней службы рыцарей за свой счет[152].

Сборник кутюм, традиционно называемый «Установлениями Людовика Святого», составленный в Турени – Анжу около 1270 г., действительно уточняет, что бароны и люди короля должны служить в его войске 40 дней и 40 ночей. По прошествии этого времени, когда, вероятно, не устанавливались географические границы службы, вассалы остаются только по своей воле; иногда, если платил король и речь шла о защите королевства, они должны были продолжать нести службу, но освобождались от нее, если нужно было сражаться за пределами королевства, даже при условии выплаты жалованья.

Несовершенство системы полностью проявилось при созыве войска Филиппом III в Туре (1272 г.) для незначительного похода против мятежного вассала – графа де Фуа. Благодаря трем спискам стал частично известен механизм набора отрядов: первый содержит имена призванных, от кого король ждал службы; во втором перечислены те, кто на самом деле появился в Туре и, воспользовавшись случаем, уточнил условия службы, которую он должен был нести; третий, появившийся несколькими неделями позднее, дает перечень действительно выступивших частей и указывает дни фактической службы. Он особенно ясно показывает разницу между надеждами короля, отраженными в феодальных и административных документах, хранившихся в его канцелярии, и тем, чего ему удалось добиться наделе. Приведем случай с бальяжем Котантена. Оттуда ожидали 80 рыцарей либо денежный откуп за 3200 дней, учитывая 40 дней безвозмездной службы; прибыли же только 55 рыцарей, которые служили всего 2165 дней. Серьезная, но не катастрофическая потеря. Если исходить из размеров поденной платы рыцарям в то время, то откуп за службу из одного Котантена приносил 811 турских ливров. И если допустить, что в Котантене набиралась пятидесятая часть воинских ресурсов короля Франции, то получается, что монархия могла рассчитывать на службу, по крайней мере, примерно 2750 рыцарей сроком на 40 дней или денежный эквивалент – 40 550 турских ливров. Но исследование других нормандских бальяжей (Ко, Кан, Руан и др.) показало, что там отдача была гораздо ниже. Тем не менее, вероятно, что Нормандия с ее сильными административными традициями, сохранившимися со времен Плантагенетов, откликалась на королевский зов активнее, чем другие провинции. Фактически, третий список засвидетельствовал прибытие только 672 рыцарей. Даже если предположить, что к ним прибавились отряды с юга, чему нет письменного подтверждения, впечатление создается неблагоприятное. Кроме того, большинство вассалов хотело состоять на жалованье у короля или сражаться только в пределах своей провинции; другие же настаивали на том, что служат исключительно по доброй воле, отвергая всякую узаконенную обязанность. Добавим, что количество тех, кто выставил вместо себя замену, было довольно большим – примерно 40%.

Филипп III был сильно разочарован. Королевская администрация постаралась исправить положение, вменив за неявку штрафы в размере 50% жалованья баронам, баннеретам, рыцарям, оруженосцам, к которым добавлялась, естественно, оплата за 40 дней обязательной службы; например, с одного барона, обязанного служить 40 дней, взимался штраф в 300 турских ливров: 100 турских су дневного жалованья и 50 су штрафа, и все это увеличивалось в 40 раз (1274 г.). Такие меры, конечно же, не увенчались успехом, и одни наемники приняли участие не только в крестовом походе на Арагон, но и в других экспедициях. Правда, это было обычным делом, поскольку речь шла о службе за пределами королевства, и даже во время своих кампаний против фламандцев Филипп Красивый не смог прибегнуть к традиционному феодальному ополчению. Списки призывов конца XIII – начала XIV в. очень сильно отличаются от списков призывов 1272 г., что объясняется преобладанием другого типа набора. К 1300 г. система традиционной обязательной службы во Французском королевстве практически распалась[153].

Среди многочисленных причин, которые спровоцировали ее распад, вне всякого сомнения, самое важное место занимают территориальные ограничения, признания которых вассалы добились почти повсеместно: так, в 1272 г. тулузцы считали, что должны служить за свой счет только в графстве Тулузском; в 1315 г. шампанцы потребовали права служить по королевскому призыву только «в границах Шампани» и к тому же получать от короля жалованье; за пределами графства они должны служить королю только «полностью за его счет»[154]. Тот же феномен наблюдается и в княжествах: если иногда во время кризиса герцог Гиенский просил у своих гасконских подданных военной службы в регионах, расположенных вне территориальных границ, определенных их привилегиями, эта просьба сопровождалась, как в случае пуатевинской кампании 1242-1243 гг., письмом с заверениями о сохранении их прав; действительно, обычно пуатевинцы должны были нести военную службу к югу от Луары, гасконцы – в области между пиренейскими ущельями и Гаронной (inter portus et Garonam), жители Борделэ – в границах епархии Бордо, население Аженэ – в пределах епархии Ажена[155].

В XII-XIII вв., вследствие торговой революции, роста ремесленного производства, изменений, произошедших в управлении, администрации, даже в интеллектуальном развитии людей, имел место ускоренный рост городских поселений и вольных городов. Подсчет, конечно, приблизительный, несомненно, пессимистичный, позволяет предположить, что накануне 1300 г. на христианском Западе насчитывалось не менее 5 городов с населением, превышающим 50 000 человек, около 30 городов с населением от 20 000 до 30 000 и 56 городов с населением от 10 000 до 20 000[156]. Городов же с населением менее 10 000 человек можно насчитать сотни или даже тысячи[157].

Городские центры, независимо от размеров, благодаря своим крепостным стенам (хотя некоторые из них не имели укреплений) или замку, возле которого они часто строились, людским ресурсам, денежным и оружейным запасам, представляли собой военные опорные пункты.

Король и князья не пренебрегали их помощью, часто решающей, побуждая их обеспечивать собственную защиту, поставлять людей, воинское снаряжение и провизию. Более того, некоторые города Северной и Центральной Италии, Фландрии, рейнской Германии являлись городами-государствами, что заставляло их прибегать к сложной игре с воинскими повинностями.

Многие города располагали своей военной организацией, подконтрольной муниципальным властям. Жители объединялись в отряды или по кварталам, или по профессиям. Прежде всего они были обязаны иметь воинское снаряжение в соответствии со своим положением и состоянием, обеспечивать общественный порядок в определенном округе, участвовать в постройке, ремонте и охране укреплений. Например, в Лондоне насчитывалось 24 сторожевых отряда; если в мирное время они ограничивались лишь более или менее внимательными сторожевыми обходами, то в период войны каждый отряд под командованием своего олдермена защищал отдельный участок стены. Во время походов городским ополчением по традиции командовал комендант замка Бернарда – крепости, расположенной в городе около Темзы.

Начиная с правления Филиппа Августа, французская монархия широко использовала ресурсы вольных городов и коммун. Об этом, в частности, свидетельствует знаменитый «Список сержантов» (Prisia servientum, или Prisie des sergens), восходящий к 1194 г. и использовавшийся в 1204 г. В этом списке указывается количество сержантов (а также повозок), которое должны были предоставлять различные аббатства, города и коммуны, причем некоторые из них вместо предоставления людей выплачивали деньги. В общем получалось 7695 сержантов, 138 повозок и 11 693 парижских ливра. По-видимому, продолжительность их воинской службы составляла три месяца. Итак, поскольку жалованье сержанта в ту эпоху составляло 8 денье в день или ливр в месяц, выходит, что, если не считать повозок, король, согласившись на полное денежное возмещение, мог каждый год, когда он требовал военной службы, получать 35 048 ливров. Если он предпочитал набирать людей, то мог собрать отряд численностью в 11 683 сержанта. Добавим, что эта сумма соответствует расходам на службу 2920 рыцарей в течение 40 дней. Кроме того, в некоторых случаях вклады городов могли быть более значительными: по королевскому акту 1188 г. горожане Турне должны были в случае призыва выставить 300 хорошо вооруженных пехотинцев; та же цифра действительно зафиксирована в «Списке сержантов»; но в акте уточнялось, что если королевская армия двинется на Арруэз, то вся коммуна Турне будет обязана направиться в это или в любое другое место, находящееся на том же расстоянии[158].

На протяжении XIII в. было принято обращаться к вольным городам. Например, в 1253 г. Людовик IX собрал в Иссудене отряды из разных коммун – всего 3100 сержантов, – а также войска из следующих городов: Кагора, Фижака, Рокамадура, Сарлата, Мартеля, Периге, Лиможа, Брива и Сен-Жюньена. Еще в начале XIV в. многие города присылали очень большие отряды конных и пеших воинов, которым король не обязан был платить, по крайней мере в первые 40 дней кампании.

Помощь городов была более серьезной и в том случае, когда речь шла о войнах в защиту их собственных интересов. Тогда объявлялась настоящая всеобщая мобилизация, причем не только во время осады – как это было в Тулузе в период альбигойского крестового похода, – но и в случае военного похода. В них должны были участвовать все во Флоренции: мужчины от 15 до 70 лет, в Перудже – от 14 до 60 лет. Считается, что к середине XIII в. Флоренция могла выставить от 3000 до 5000 бойцов, максимум 6000. В 1340 г. в Брюгге с населением 35 000 способно было мобилизовать 7000 человек[159]. В 1338 г. в Венеции, согласно «Хронике Юстиниана» (Chronicon Justiniani), 30 000 мужчин в возрасте от 20 до 60 лет были в состоянии носить оружие, а во Флоренции, согласно Джованни Виллани, – 25 000 человек в возрасте от 15 до 70 лет[160].

Однако городские общины, особенно когда речь шла о том, чтобы оказать помощь высшей власти (королю или владетельному князю), стремились, как и все держатели фьефов, оспорить и уменьшить свои обязанности. Чтобы ограничить численность отряда, уменьшить продолжительность бесплатной службы, ограничить перемещения отряда и добиться замены службы денежной помощью, использовались все возможные способы давления. Возьмем случай с Папским государством в XIII в.: Камерино, город Анконской марки, должен был предоставлять папе все свои силы в своем округе, 5 всадников в пределах Анконской марки и только 2 за ее пределами. Папская Читта должна была 6 дней служить за свой счет, если военные действия разворачивались поблизости, и 3 дня – в более отдаленных местностях. Фано же ничем не был обязан за пределами Анконской марки[161]. То же самое происходило в заальпийских землях: в 1203 г. Тибо I, граф де Бар, освободил свой город Сен-Тьебо-су-Бурмон на 10 лет от «экспедиций и армий»; по истечении этого срока его подданные должны были появляться в его войске везде, где он захочет, но служба за свой счет сокращалась до двух дней[162]. В 1272 г. по случаю призыва против графа де Фуа мэр и горожане Руана объявили, «что будут служить в войске только при условии, что вечером смогут возвращаться к себе».

Не уменьшались воинские повинности для держателей фьефов и городских общин. Почти повсюду власти различными способами старались привлечь на службу жителей сельской местности.

Их повинности были схожи с обязанностями городов: в «Списке сержантов» некоторые населенные пункты, обязанные выставлять 10, 15 или 20 сержантов, на самом деле являлись деревнями. Даже аббатства, чтобы набрать свои отряды, наверно, должны были прибегать к услугам крестьян. Картулярий аббатства Сен-Жермен-де-Пре провозгласил: «Мы обязаны послать королю Франции, когда он собирает войско, 150 сержантов, 4 повозки с 4 лошадьми и одну вьючную лошадь ценой 17,5 парижских ливров. Если же он не захочет принять сержантов, повозки с лошадьми и вьючную лошадь, то мы будем должны выдать ему за каждого сержанта 60 парижских су, однако стоимость повозки с лошадьми и вьючного животного входят в эту сумму. И если он примет сержантов, повозки с лошадьми и вьючную лошадь, то мы обязаны содержать их за свой счет только в течение 40 дней»[163].

Хартии и административные расследования свидетельствуют о том, что множество французских населенных пунктов должны были нести войсковую и походную службу у своего сеньора.

В «Установлениях Людовика Святого» сформулирован наиболее общий принцип, согласно которому люди шателенств обязаны служить баронам в их походах под угрозой штрафа в 60 су, и та же сумма взыскивается с тех, кто не явился в войско[164]. Филипп де Бомануар в «Кутюмах Бовези» упоминает о военных обязанностях довольно многочисленной во Франции XII-XIII вв. категории крестьян – госпитов. Он считает, что в случае необходимости любой сеньор может использовать госпитов для защиты себя или своего дома, но только «в пределах фьефа, которому принадлежат гостизы; за его пределами госпит может следовать за своим сеньором только по своей воле и за привычную плату – 8 денье для пехотинца и 2 су для всадника. К этой службе частного характера прибавляется публичная служба графу: Бомануар уточняет, что когда граф созывает своих людей (т. е. вассалов) и приказывает им привести с собой в определенное место их госпитов, то ни вассалы графа, ни их подчиненные не могут отказаться[165].

Доказательства того, что иногда действительно проводились настоящие мобилизации, содержатся в административных расследованиях Людовика Святого, где упомянуты штрафы, выплаченные людьми, обязанными нести службу, но не явившимися[166]. Также в сентябре 1284 г. П. де Шеври, аббат Сен-Мор-де-Фоссе, созвал людей из этого поселения и, несомненно, из других подвластных ему населенных пунктов, чтобы провести смотр их оружия на соседней равнине Ла Варенн-Сент-Илер; каждый предъявил снаряжение в соответствии со своим состоянием: 12 подданных аббатства, владевшие по меньшей мере 60 ливрами, имели полную или малую кольчугу, железный шишак, меч и кинжал; 53 других, обладавшие по крайней мере 30 ливрами, имели котту, набитую волосом, или поддоспешник, железный шишак, меч и кинжал; тем, чье состояние оценивалось более чем в 10 ливров, нужно было прибыть с железным шишаком, мечом и кинжалом; остальным же достаточно было предъявить луки, стрелы и кинжалы[167].

В Германии для сохранения общего мира требовалась повсеместная мобилизация: в «Саксонском зерцале» упоминается обязательная служба (Folgepflicht), от которой освобождены только женщины, пастухи, клирики и служители церкви. По австрийскому земельному праву (Landrecht) 1237 г. «все жители страны должны содействовать ее защите».

Города-государства Италии больше не отказывались от людских ресурсов своих округов. Перуджийский округ должен был поставлять лошадей, оружие, зерно и людей[168]. В 1292 г. Сиенский округ выставляет 3000 пехотинцев, а в 1318 г. – 7000 пехотинцев. Чтобы облегчить набор, эта территория была поделена на военные округа – викариаты: в 1310 г. их насчитывалось 9, объединявших 289 общин; каждый из них должен был набрать отряды из своих людей, не прибегая к услугам наемников[169]. Во время военных действий при Монтаперти (1260 г.) во Флорентийском округе было набрано 3000 саперов и 5000 пехотинцев, составлявших половину армии.

В Шотландии в период войн за независимость, помимо феодальной службы, существовало также и общинное войско (communis exercitus), или служба скоттов (servitium scoticanum).

Нововведения Филиппа Красивого во Франции коснулись и воинских повинностей. С одной стороны, монархия добивалась службы от всех держателей фьефов, были они прямыми вассалами короны или нет, по праву королевского бана; с другой стороны, по крайней мере начиная с 1302 г., после поражения при Куртре, король пожелал собирать, по праву арьербана, всех, кто был в состоянии держать оружие.

Понятие арьербан, которое тогда было распространено почти повсюду и все чаще использовалось, не было, однако, новшеством. Этот термин, являвшийся, вероятно, семантической деформацией каролингского герибана, время от времени появлялся в XII-XIII вв. В хартии Людовика VII от 1141 г. говорится о земле, владельцы которой обязаны присылать четырех сержантов в королевское войско по арьербану (in exercitu regis ad retrobannum). В эпоху Иоанна Безземельного упоминается нормандский арьербан (retrobannum Normandie), подразумевающий либо сбор всех свободных людей, либо вассалов, которые уклонялись от службы в войске по праву бана; так, епископ Лизье должен был поставлять в войско герцога 20 рыцарей, тогда как 10 других из предместий Лизье оставались охранять город до тех пор, пока их не призывали в арьербан[170]. В то же время, расследование по поводу прав графини Шампанской показало, что «все люди, живущие в Шато-Тьерри, независимо от своего положения должны служить в войске госпожи, за исключением призываемых по арьербану»; далее, в том же документе сообщается, что «жители Рувруа и Аннуа обязаны госпоже службой по арьербану раз в году»[171]. В ордонансе Симона де Монфорадля альбигойцев от 1 декабря 1212 г. говорится, что «в случае обычной, частной войны, или для оказания помощи осажденному графу, или по арьербану, все бароны и рыцари низкого и высокого ранга обязаны откликнуться на призыв»[172]. Термин «арьербан» встречается и в литературных источниках: у Филиппа Муске, Жуанвиля, в «Романе о лисе», «Песне о Жираре Руссильонском»[173]. Филипп Красивый в драматической ситуации после поражения при Куртре воспользовался понятием, которое, несмотря на его расплывчатость, довольно хорошо знали, и попытался распространить принцип всеобщей воинской повинности на всех подданных. Несомненно, в этом видели главным образом средство налогообложения; действительно, чаще всего объявление арьербана превращалось в сбор новой подати, но имеются и доказательства того, что в некоторых случаях проводилась если не полная мобилизация, немыслимая в техническом и военном отношении, то, по крайней мере, набор во многих сельских или городских общинах отрядов разной численности.

Последовательное и эффективное внедрение принципа всеобщей воинской повинности впервые началось в Англии. Превосходство Англии в этой области можно объяснить одновременно сохранением старых англосаксонских традиций, прекрасной государственно-административной организацией в XII в. и общинным сознанием, гораздо более распространенным и глубоко укоренившимся в этом королевстве раньше, чем в других странах Запада.

Инициатива в этой области принадлежала Генриху II Плантагенету, который, собрав свой двор в Мане на Рождество 1181 г., в присутствии архиепископа Бордо, других прелатов и баронов этой провинции, обнародовал эдикт, действительный для всех его континентальных владений. В этом эдикте не предусматривался сбор армии, не закреплялись собственно военные обязанности его подданных, но указывалось вооружение, которым они должны располагать в соответствии с размером своего состояния. Различались три категории подданных:

а) те, кто обладал движимым имуществом стоимостью в 100 анжуйских ливров (равноценны 100 турским ливрам или 25 фунтам стерлингов); они должны были иметь рыцарское вооружение, включая коня;

б) те, кто обладал движимым имуществом стоимостью от 25 до 40 анжуйских ливров; они должны были иметь короткую кольчугу, копье и меч;

в) самые бедные; они могли ограничиться поддоспешником, железным шишаком, копьем, мечом или луком со стрелами[174].

Нам ничего не известно о практическом применении этого эдикта, но поскольку акцент сделан на движимом имуществе, можно предположить, что Генрих II Плантагенет хотел вооружить прежде всего жителей городов.

Несколькими днями позже тот же Генрих II обнародовал знаменитую ассизу о вооружении, на этот раз действительную для Англии. Этот документ, гораздо более обстоятельный, чем предыдущий, предусматривал, что каждый владелец рыцарского фьефа должен иметь рыцарское снаряжение; он предписывал также, чтобы всякий свободный мирянин, получающий ренту или владеющий имуществом стоимостью 16 марок стерлингов (что равноценно 40 анжуйским ливрам), имел полное рыцарское вооружение; всякий свободный мирянин, владеющий 10 марками (т. е. 25 анжуйскими ливрами), имел короткую кольчугу, железный шишак и копье; остальные горожане и свободные общинники имели поддоспешник, железный шишак и копье. Все должны хранить это вооружение для службы королю.

Таким образом, главной целью ассизы было увеличить запасы оружия и помешать их дальнейшему расходованию: предусматривались меры, запрещавшие продавать, отдавать в заклад, вывозить оружие.

Ясно также, что монархия почти не заботилась о вооружении бедных, и она освободила зависимых людей, попросту умолчав о них, от выполнения требований этой ассизы; монархию интересовали только две категории, поскольку они располагали некоторыми средствами, а также могли быть источником смут и угрожать общественному порядку: с одной стороны – рыцари, а с другой – «свободные и почтенные» люди; только они должны были подвергнуться переписи в рамках бургов и сотен и дать клятву верности королю[175].

Впоследствии система продолжала совершенствоваться и изменяться. В 1205 г. Иоанн Безземельный прибег к всеобщей мобилизации, собрав горожан в отряды бургов и горожан и сельских жителей – в отряды по сотням и деревням. В 1212 г. шерифы получили приказ передать графам, баронам, рыцарям, а также свободным людям и сержантам, которые могли носить оружие и принесли оммаж, или клятву верности государю, отправиться в Дувр, чтобы защитить короля, самих себя и английскую землю; неявившиеся низводились до положения сервов или полусвободных. Эта акция увенчалась успехом: за несколько дней наплыв был такой, что пришлось отослать (не хватало продовольствия) тех, кто был хуже вооружен, оставив только рыцарей, сержантов, свободных людей, лучников и арбалетчиков.

Начиная с 1230 г. зависимые люди (они в это время составляли большинство) насильно включены в систему военных обязательств. В этот год проводится разделение низших сословий на две группы: владельцы движимого имущества стоимостью в 40 шиллингов должны были иметь железный шишак и камзол; владельцы движимого имущества стоимостью в 20 шиллингов обязаны были приобрести секиру и копье.

Новый этап начался в 1242 г., когда в коротком королевском указе тех, кто должен был нести охранную службу, объявили «присягнувшими оружию» (jurati ad arma). Среди них в первый раз появились лучники из землевладельцев с доходом в 40 шиллингов.

В 1264 г. набор проводится открыто: каждая деревня (vill, villata) должна была выбрать 4, 6 или 8 пехотинцев, прослывших особенно храбрыми, вооруженных копьями, стрелами, луками, арбалетами и мечами; эти люди, поделенные на десятки и сотни, передавались под командование знаменосцев (standardarii) и конных констеблей.

Эдуард I еще более усовершенствовал систему набора, учредив военные комиссии, которые контролировали и иногда сами руководили отбором лучших бойцов. Вследствие полного упадка обязательной вассальной службы, король вознамерился потребовать конной службы от всех своих подданных, получавших доход в размере от 20 до 40 фунтов стерлингов; но, кроме того, он воззвал к преданности и верности магнатов для того, чтобы они прибыли по его зову с наибольшим количеством воинов; эта попытка расширить базу набора совпадала с аналогичными мерами его современника Филиппа Красивого.

Однако если в течение XIII в. на всем Западе воинские повинности, связанные с вассально-сеньориальными отношениями, постепенно смягчались и вскоре стали играть второстепенную роль, то из этого не следует делать вывод, что власти перестали требовать помощи от феодального рыцарства – эту поддержку они все чаще получали за денежное вознаграждение (значение которого будет рассмотрено ниже). Остальная часть населения, потомки «безоружных» XI в., не знала системы воинской повинности, которую государства Нового времени разработают в конце XVIII в., благодаря своим потрясающим возможностям в сфере принуждения и обеспечения кадрами, национализму и массовому повышению производительности труда. Однако на эту категорию населения зачастую возлагались довольно обременительные повинности по обороне, что, таким образом, заставляло и ее в полной мере участвовать в войнах своей эпохи. В основном это были горожане, но сельское население также не оставалось в стороне.

4. ДЕНЬГИ, ПЛАТНАЯ СЛУЖБА И НАЕМНИЧЕСТВО

Деньги – почти обязательный посредник между властью и воинами. По свидетельству самих современников, их роль возрастает с середины XII в. В источниках постоянно упоминаются состоявшие на жалованье (solidarii), наемники (stipendiarii), призывы служить за деньги (summonitiones ad denarios), жалованье (vadia), дары (donativa). Около 1150 г. Петр Достопочтенный, аббат монастыря Клюни, обвинив своего предшественника Понса де Мельгей в растрате монастырской казны на жалованье солдатам, заявил: «Я понял, что все соседи, рыцари, шателены, графы и сам герцог Бургундский подстрекают меня взяться за оружие, словно привлеченные запахом денег»[176]. Ричард Фитц-Нигел в «Диалоге о необходимом почтении к палате Шахматной доски» (De necessariis observantiis Scaccarii dialogus), написанном между 1176 и 1178 г., отметил: «Деньги необходимы не только во время войны, но и во время мира... Во время войны их расходуют на укрепление замков, жалованье солдатам и по другим поводам, в зависимости от природы людей, получающих плату за защиту королевства»[177]. В начале XIII в. в «Книге об Абаке» (Liber Abaci) знаменитый пизанский математик Леонардо Фибоначчи дал несколько примеров подсчета платы наемникам. С 1140 г. на Запад из мусульманского мира проникает и начинает распространяться приписываемый Аристотелю труд «Секрет секретов» (Secretum secretorum), которому суждено было пользоваться огромной популярностью в правящих кругах: в нем находится рисунок в форме круга, который ясно показывает связь между королем, армией и деньгами. Согласно «Большим французским хроникам», Филипп Август хранил казну в разных местах и жил скромно, считая, что некогда короли Франции потеряли много земель, потому что ничего не могли дать своим рыцарям и сержантам в случае необходимости.

Очевидно, распространение денег напрямую было связано с тем, что назвали «коммерческой революцией»[178]. В военной области она проявилась в развитии денежной экономики (Geldwirtschaft) в ущерб натуральному хозяйству (Naturwirtschaft). Отныне на Западе стало гораздо больше драгоценных металлов, монетное обращение оживилось и захватило почти все слои общества. Однако не следует слишком преувеличивать их значение: даже в предшествующие столетия рыцари пользовались деньгами (а не обменом), чтобы купить боевого коня и вооружение; ведь не все вознаграждали кузнеца, отковавшего им оружие, взяв его на службу, дав ему землю или несколько мешков зерна; и в больших походах воины обеспечивали себя не только грабежом, реквизицией или потреблением продуктов из своих личных сельскохозяйственных запасов. Кроме того, вместе с ростом количества денег короли и князья смогли столь же быстро, если не быстрее, увеличить свои денежные средства тремя основными способами: благодаря постоянно растущим домениальным ресурсам; государственной налоговой системе, ставшей сильной и разнообразной; наконец, благодаря замене воинской службы денежными платежами.

В качестве примеров этой замены можно привести упомянутый выше щитовой налог или случай, когда в 1202-1203 гг. все города, обязанные службой в войске Филиппа Августа, прислали не сержантов, а деньги. В 1227 г. Фридрих II, готовясь к крестовому походу, приказал, чтобы в Сицилийском королевстве «каждый вассал дал за каждый фьеф восемь унций золота и чтобы от восьми фьефов выставили одного рыцаря»: иначе говоря, от каждых восьми фьефов император-король хотел получить одного рыцаря и 64 унции золота, что по ценам того времени составляло примерно годовое жалованье[179]. Начиная с 1255 г. некоторые коммуны Папского государства предпочитали платить, а не служить.

Таким образом, собранные и имеющиеся в распоряжении деньги, – если бы не боязнь допустить анахронизм, их можно было бы назвать общественными деньгами, в первую очередь использовались для оплаты различного рода воинских служб, одновременно позволяя консолидировать эти службы, а временные и пространственные ограничения их выполнения – устранить.

В XIII в. в Перудже, как и во Флоренции, коммунальному ополчению платили с первого дня похода: 5 сольди пехотинцу, 10 сольди всаднику с лошадью, 15 сольди всаднику с двумя лошадьми (в Перудже); 3 сольди арбалетчикам, 2 сольди 8 денаро лучникам, 2 сольди 6 денаро павезьерам, 2 сольди простым пехотинцам (во Флоренции). В Англии с 1193 г. 500 пеших сержантов из Виндзора получили жалованье за 40-дневную службу; со времен Генриха III установилось правило требовать службу от народного ополчения за пределами родного графства только за плату. Во Франции (даже если многие города по-прежнему должны были бесплатно служить королю) отряды, которые посылали города, оплачивались за их счет.

Тот же феномен проявился в службе ленников: многие из них получали жалованье не только за службу сверх срока, но с некоторых пор с самого начала службы. Например, в 1240 г. Фридрих II приказал судьям Сицилийского королевства выбрать в своих округах отважных рыцарей (milites strenui), которым надлежало прибыть в определенное место; один судья должен был выставить 15, другой – 60, третий – 40 рыцарей. Отобранным таким образом рыцарям было назначено жалованье до 10 унций золота за два месяца. В одном из списков времен Людовика Святого (несомненно, 1242 г.) после перечисления некоторых епископов, крупных сеньоров и рыцарей, вероятно, призванных для выполнения бесплатной военной службы, упоминаются «два призыва на службу за деньги в Альбижуа рыцарей с несколькими всадниками и коммун, чтобы те прислали некоторое количество пехотинцев»[180]. Развитие конной службы при Эдуарде I и Филиппе Красивом стало возможным только при условии выплаты жалованья. Несомненно, это была юридическая уступка со стороны монархов, что не преминул подчеркнуть Пьер Дюбуа в «Возвращении Святой земли» (De recuperatione Terre Sancte), написанном в 1305-1307 гг.: «Сеньор король Филипп Красивый должен также принуждать каждого из своих вассалов, герцогов, графов, баронов, шателенов, рыцарей и всех тех, кто обязан ему определенными службами, появляться и выполнять их без обмана или послабления; он не должен уступать или отказываться от своих требований, поскольку это в ущерб всем тем, кто должен быть созван только по арьербану. Однако рассказывают, что сеньор король, не приняв в расчет то, что было раньше, и, доверив свою персону и власть советникам, взял за привычку иногда призывать на войну за жалованье графов, баронов, рыцарей и оруженосцев, которые, будучи обязаны воинской службой, должны сражаться за свой счет и расплачиваться этим за свои фьефы»[181]. Вероятно, в действительности советники Филиппа Красивого отлично сознавали, что делают, когда отказывались от прав, которые теоретически у них были: они полагали невозможным в психологическом и материальном отношении держать вместе небольшой отряд вассалов, весьма неохотно выполнявших 40-дневную службу, и толпу рыцарей и оруженосцев, имевших одинаковый социальный статус и происходящих из одной местности, получавших ежедневное жалованье от казначеев и служащих короля.

Один тип фьефа был, тем не менее, связан гораздо дольше, чем другие, с бесплатной военной службой. Это фьеф-рента, или денежный, «палатный» фьеф. В самом деле, в этом случае выплата в деньгах своеобразной годовой пенсии (фьеф-рента предшествовала королевским и княжеским пенсиям, которые приобретут огромное значение с конца XIV в.) конкретному человеку представляет собой подобие аванса в преддверии будущей и вероятной службы, тем более, что вопреки условиям многочисленных хартий, предоставляющих фьеф-ренту, на практике она не была наследственной или даже пожизненной: чаще всего ее получали несколько лет, а затем, в силу разных причин, договор расторгался.

Случай с Фернандо де Хуаном является примером фьеф-ренты, предусматривавшей бесплатную службу. По акту 1277 г. этот кастильский рыцарь перешел от короля Кастилии на сторону короля Франции. От своего первого сеньора он получал 300 турских ливров в год; французский король Филипп III пожаловал ту же сумму на угодный ему срок или пожизненно; взамен Фернандо принес тесный оммаж против всех, за исключением племянников Филиппа III, сыновей его сестры Бланки и Фердинанда Кастильского; более того, новый вассал обязался бесплатно служить королю Франции в течение 40 дней ежегодно вместе с 10 рыцарями и появляться со своим отрядом спустя 6 недель после призыва (однако он должен был сражаться только на землях королей Арагона, Кастилии, Португалии, в королевстве Наваррском, в Гаскони и графстве Тулузском). По истечении 40 дней французский король мог использовать Фернандо и его людей за ежедневное жалованье в 7 су 6 турских денье, но не возмещая потери верховых животных[182].

Другие фьеф-ренты были менее выгодными для власти, как, например, та, которую Филипп Красивый в 1294 г. даровал Гуго Бургундскому, рыцарю Бургундского графства: ежегодно, в день Очищения Пресвятой Девы Марии, тот должен был получать в парижском Тампле 300 турских ливров. За эту сумму, в теории пожизненную и даже наследственную, Гуго принес королю Франции клятву верности и тесный оммаж, обязавшись в случае войны с королем Англии или другими врагами служить ему со своими людьми, замками, крепостями и, по крайней мере, 60 вооруженными всадниками. Пока он находится в своих владениях, он ничего не получает. Филипп Красивый предоставит жалованье и возместит возможные потери лошадей только в том случае, если вызовет Гуго[183]. Несомненно, условия этого соглашения можно объяснить политическими обстоятельствами: Филипп Красивый любой ценой искал союзников, чтобы предотвратить угрозу со стороны Эдуарда I.

Вот другой пример, на этот раз касающийся набора бойцов для крестового похода. Актом 1249 г. Альфонс Пуатевинский объявил, что нанял Гуго Черного, графа Ангулемского, с 11 рыцарями за плату на год для участия в крестовом походе. Но одного этого жалованья Гуго Черному было мало, чтобы согласиться на это предложение, – в самом деле, он добился, чтобы сверх того ему пожаловали в наследственное владение фьеф-ренту в 600 пуатевинских ливров ежегодно, и даже, под видом ссуды в рассрочку на 4 года, 4000 турских ливров для экипировки его отряда.

Можно только удивляться тому, что в этих условиях власти постоянно заботились о том, чтобы поддерживать, если не укреплять, систему обязательств, так как она все чаще была связана с выплатой жалованья и различных компенсаций. Непонятно, почему они не прямо перешли, по словам П. Шмиттхеннера, от ленной военной системы к свободному найму, сэкономив на доплате ленникам[184]Многие причины сыграли свою роль, и прежде всего характер жалованья: если знать его сумму, например в Англии с середины XII в. и во Франции с начала XIII в., то получается, что часто оно было не настоящей платой для профессионалов, а скорее своеобразным возмещением убытков в походе, позволяющим временным воинам оплатить дополнительные расходы по участию в военных походах. По этой причине жалованье обычно было ежедневным, что характерно для коротких военных кампаний, продолжительность которых нельзя было рассчитать. Так обстояло дело в Англии и во Франции, где жалованье двух основных категорий: рыцарей и простых пехотинцев – прошло следующую эволюцию (см. табл.).

Война в Средние века

Сохранившаяся документация не позволяет точно узнать, могла ли сумма жалованья полностью покрыть расходы. Однако с этим можно согласиться, даже если военные платили за все, что потребляли, – а это, естественно, происходило далеко не всегда. В противном случае было бы непонятно, как наемники соглашались служить за такие деньги. Жалованье английского пехотинца около 1300 г. находилось на том же уровне, что и обычная плата поденщика; вероятно, так же обстояло дело во Франции и Флоренции. Косвенное доказательство позволяет предположить, что жалованье рыцарей было недостаточным – речь идет об отрывке из хроники Матвея Парижского, где тот вспоминает о голоде в Гаскони в 1253 г.: «В те дни в войске короля в Гаскони начался голод, так что одну курицу продавали за 6 пенсов, кусок сыра – за 20 шиллингов, сетье вина – за 2 или более шиллингов, и один фунт хлеба – за 2 или 3 пенса, так что один рыцарь с трудом мог нормально прокормить себя, своего оруженосца, слуг и лошадей за 2 серебряных шиллинга». Если учесть, что в это время 2 шиллинга были ежедневным жалованьем рыцаря (на что можно было купить от 8 до 12 фунтов хлеба), то даже в этих критических обстоятельствах его хватало только на то, чтобы не ослабеть; правда, если принять эти цифры, то пехотинец со своими 2 пенсами в день мог купить лишь треть фунта хлеба![185]

Таким образом, система воинских повинностей пережила исчезновение бесплатной службы вовсе не благодаря жалованью и его дневной норме, а благодаря вкладу со стороны воинов. В самом деле, с помощью уловок воинских призывов власти получали в свое распоряжение не только полностью вооруженных конных бойцов, но бойцов, с юности проходивших тренировку и необходимое обучение воинскому ремеслу, ибо, как это утверждает, наряду с другими, Роджер Ховден, «если заранее не научишься воинскому искусству в играх, то его не обретешь тогда, когда дело дойдет до настоящей войны»[186].

Итак, за счет фьефа его владелец и сыновья располагают досугом и доходами, необходимыми для того, чтобы жить на широкую ногу в воинском обществе – с его охотами, военными играми, квинтаной, бугуртом, джострой и особенно турнирами, которые с 1150 по 1350 г. представляли собой почти настоящие сражения, где сталкивались, не без риска, две группы бойцов[187].

Но прежде всего власти ждали от владельцев фьефов или любого, движимого или недвижимого, имущества, чтобы те постоянно имели в своем распоряжении лошадей и рыцарское снаряжение.

Итак, хотя количественные данные до конца XIII в. скудны, ясно, что уже одно снаряжение было очень дорогим: около 1200-1250 гг. в Генуе шлем (barberia) стоил от 16 до 32 сольди, кольчуга – от 120 до 152 сольди; если к этому прибавить поножи и прочие принадлежности, то выходит приблизительно 200 сольди, равных 10 генуэзским лирам или 800 г серебра[188]. Кроме того, нужно было приобрести оборонительное оружие и более простое воинское снаряжение для оруженосца, а может, и для слуги. Несомненно, что около 1250 г. цену снаряжения рыцаря и его свиты в 1400 г серебра, равную месячному или полуторамесячному жалованью, нельзя считать завышенной[189].

Лошади стоили еще дороже. Если, согласно подсчету, цена лошадей нескольких рыцарей, находившихся в 1242 г. на жалованье у Альфонса Пуатевинского, колеблется от 5 до 60 турских ливров, то 30 ливров – средняя цена за лошадь[190].

В 1269 г. различные боевые лошади, купленные для крестового похода Людовика Святого на ярмарках Шампани и Бри (Бар-сюр-Об, Ланьи, Провен), стоили в среднем 85 турских ливров, но это, вероятно, были очень ценные животные, иногда привозимые из Испании и Апулии[191]. Роберт II, граф Артуа, перед походом на Фландрию в 1302 г., во время которого он находился на жалованье у короля с 26 мая по 15 июля, приказал закупить для себя и своей свиты лошадей. Их цена нам известна: 5 «больших коней» (один из Испании) – в среднем 280 парижских ливров, 8 обычных коней – в среднем 115 парижских ливров, 2 парадных коня – в среднем 50 парижских ливров, один скакун – 60 парижских ливров, 14 упряжных лошадей – в среднем 34 парижских ливра и 3 маленьких упряжных лошади – в среднем 12 парижских ливров. Общая стоимость боевого, парадного и упряжного коней для рыцаря составляла 470 турских ливров; правда, объявление о походе на фламандцев должно было взвинтить цены, и в это время счетная монета подверглась полной девальвации, поскольку серебряная марка, равная в 1266 г. 50 турским су и в 1295 г. 61 турскому су, к 23 апреля 1302 г. поднялась до 104 турских су.

Стоимость боевых коней тамплиеров, привезенных с Запада, в Святой земле нередко доходила до 100 безантов.

В 1277 г. Флоренция взяла на службу нескольких провансальских всадников; условия договора предусматривали, что каждый из них должен владеть одной лошадью стоимостью не менее 30 лир, что составляло 133-дневное жалованье.

Вот почему короли, князья и городские власти иногда приказывали всем, имеющим средства, содержать боевого коня. Так было во Флоренции, Сиене и других итальянских городах, где появились специальные комиссары, предписывающие владеть лошадьми (ad equos imponendos). Например, во Флоренции количество обязательных лошадей в 1260 г. составляло 1400, в 1300 г. – 1000, в 1312 г. – 1300. В 1222 г. Венеция, добивавшаяся усиления армии на Крите, обязала каждого критского рыцаря, владевшего целым фьефом (militia integra), приобрести боевого коня стоимостью не менее 75 венецианских лир, двух лошадей и двух оруженосцев негреческого происхождения. Вассалам, владевшим половинным фьефом (media militia), нужно было иметь одну лошадь ценой по меньшей мере в 50 венецианских лир для себя и одну лошадь для оруженосца[192]. Актом 1279 г. Филипп III Смелый приказал всем рыцарям и «благородным людям» своего королевства, владеющим землей стоимостью 200 турских ливров или более, и всем горожанам, имеющим землю или имущество на сумму 1500 турских ливров или более, растить племенную кобылу; герцогам, графам, баронам, аббатам и «большим людям», имеющим достаточно пастбищ, надлежало завести 4 или 6 племенных кобыл[193]. В акте Эдуарда I от 1282 г. констатируется нехватка больших коней, «пригодных к войне» в Англии, и предписывается всем подданным, владевшим землей доходом по меньшей мере в 30 фунтов стерлингов, отныне иметь для службы «сильного и боеспособного коня с полным вооружением»[194].

Исходя из всего этого разнообразия данных, безусловно фрагментарных и иногда противоречивых, можно заключить, что в XIII в. капитал рыцаря и его свиты, состоявший из наступательного и защитного снаряжения, а также лошадей, в среднем был равен жалованью за 6-8 месяцев. В Англии около 1250 г. стоимость снаряжения рыцаря, включая коней, оценивается как эквивалентная его годовому доходу, т. е. 20 фунтам стерлингов[195].

Таким образом, власти располагали, хотя и не совсем безвозмездно, значительным капиталом, которым могли распоряжаться по своему усмотрению в течение нескольких дней или недель. Если служба в среднем длилась только несколько дней в году, ясно, что выплаченное жалованье, даже если предположить, что оно было очень щедрым, не соответствовало вкладываемому капиталу и его сохранению; чтобы обеспечить этот капитал, нужны были доходы с фьефов.

Правда, часто выплачивались компенсации: оплата – иногда называемая в Италии «недостача» (mendum), или «возмещение» (restaurum, restauratio) за раненых или убитых в походе боевых коней. В Перудже уплаченные суммы, из которых регулярно вычитали стоимость шкуры в 30 сольди, составляли от 15 до 100 лир. В последние десятилетия XIII в. во Флоренции боевых коней учитывала комиссия под председательством маршала города; оплата производилась автоматически, если о потере заявляли в течение 3 дней. В расходных счетах первого крестового похода Людовика Святого отмечается возмещение за 264 лошади на сумму 6789 турских ливров (в среднем, более 30 ливров за лошадь); возмещения, выплаченные Филиппом III в «походе на Арагон» в 1285 г., достигли 34 691 турского ливра (т. е. более чем за 1100 лошадей).

Если военнообязанных могли созвать на минимальное количество дней, то призыв к добровольцам, напротив, имел больше шансов быть услышанным в том случае, если им гарантировали занятость на протяжении более длительного времени. Поэтому, наряду с упоминаниями о ежедневном жалованье, в источниках XIII в. довольно часто говорится о месячной оплате. Так, во Флоренции, чтобы подготовиться к походу 1260 г., Синьория приглашала, наряду с прочими, миланского сеньора Пьеро де Базакапе с 50 людьми: ему было обещано жалованье за 2 месяца из расчета 8 фунтов маленьких флоринов в месяц на всадника. Тот же город решил завербовать в Модене, в Ломбардии 100 «добрых бойцов» (berrierii), и среди них двух гонфалоньеров и четырех капитанов с тремя лошадьми на каждого, тогда как простые бойцы имели по одной лошади; соглашение было заключено на 3 месяца. Точно так же Карл Анжуйский набрал бойцов за месячное жалованье в 4 унции золота для рыцарей, в 2 унции золота для оруженосцев и конных арбалетчиков, 18 таренов (из расчета 30 таренов в одной унции) для пеших арбалетчиков.

Охрана замков предусматривала заключение контрактов на более длительный срок. В 1280 г. тот же Карл Анжуйский, чтобы защитить полуостровную часть Сицилийского королевства, разместил гарнизоны в 78 замках пяти крупных областей: Абруцце, Принчипато и Терра ди Лаворо, Калабрии, Вальдиграте, Терра ди Журдано, Бари, Отранто, Капитанате, Базиликате; командование над ними было вверено французам – 18 рыцарям и 60 оруженосцам, – из которых только 16 владели землей в Сицилийском королевстве; эти владельцы замков имели в своем распоряжении 1037 сержантов и 15 капелланов, по большей части несомненно местных. Им были оплачены все четыре месяца, и за 1280 г. они должны были получить 8852 унции золота (либо, из расчета 5 флоринов в одной унции, 42 260 флоринов), которые анжуйские казначеи выдавали в основном серебряными монетами «монетами Карла, или серебром Карла» (mailles charloises et charlois d'argent)[196].

На практике гарнизонная служба могла быть бесконечной, в 1247 г. один нормандский рыцарь объявил, что 4 года подряд по приказу короля охранял замок Леон в епархии. Доля за ежедневное жалованье в 6 парижских су, он жаловался ревизорам Людовика Святого, что ничего не получил за это время[197].

Мобилизация за несколько дней не была единственным преимуществом платной службы. Она также облегчала распространение приказов о призыве либо индивидуальными письмами самым могущественным людям, либо при помощи публичных объявлений, обнародованных специальным персоналом, находящимся под контролем бальи, шерифов, прево, судей и других местных администраторов. Так, в мае-июне 1282 г. Эдуард I реквизировал в английских графствах рабочих (плотников, саперов, каменщиков, лесорубов) для строительства десяти новых крепостей в Уэльсе – всего 3000 человек. Он, несомненно, мог ограничиться призывом к настоящим добровольцам, но посчитал более надежным, использовав привычные административные механизмы, быстро и экономно собрать из каждого графства желаемое количество рабочих.

Кроме того, когда дело касается повинностей, размер оплаты становится исключительно результатом решения властей, а не своеобразного торга между нанятыми и нанимателями в зависимости от спроса и предложения, «добровольцы», сразу найдя в лице «призванных» за плату конкурентов, были вынуждены в какой-то мере умерять свои требования.

Наконец, жалованье, которое получали прибывшие по призыву или по просьбе, не было достаточно большим, чтобы они превратились в настоящих наемников призванные являлись на место сбора в составе семейных, феодальных, региональных группировок и продолжали сражаться на службе своего «суверена по праву», под непосредственным началом своего родного сеньора, – другими словами, они не выходили за рамки привычных социальных структур.

Вот почему не следует делать вывод о военной несостоятельности класса рыцарей в широком смысле слова, учитывая только упадок традиционной феодальной помощи (auxihum), все чаще второстепенной, даже когда речь шла о небольшой операции. Около 1300 г. во Франции и Англии тяжеловооруженная конница происходила из той же феодальной среды, сохранявшей те же чувства и тот же менталитет, хотя разновидности службы, юридические и моральные основания выполняемых обязанностей довольно сильно изменились.

Таким образом, нельзя называть наемником каждого бойца с того момента, как он получил в той или иной форме жалованье. Лучше придерживаться определения историка античной войны И. Гарлана, применив его к средневековому миру: «Наемник – это профессиональный солдат, который руководствуется в своих действиях не принадлежностью к политическому обществу, а стремлением к наживе»[198]; короче говоря, наемник должен быть профессионалом, человеком без родины и находиться на жалованье.

Если следовать этому определению, нельзя назвать наемниками рыцарей, которые сопровождали Людовика Святого в двух его крестовых походах, когда одни состояли на жалованье у короля; другие получали вознаграждение в силу соглашений или договоров с королевской администрацией, одни имели «стол при дворе» и кормились в «доме короля», другие сами заботились о своем пропитании. Действительно, они дали обет участвовать в крестовом походе в надежде получить полное отпущение грехов; если прочитать Жуанвиля или проштудировать, к примеру, список рыцарей «на пути в Тунис», то станет очевидным, что все, или почти все, они принадлежали к узкому кругу крупных сеньоров и главных вассалов короны.

Рыцари, жившие главным образом в королевских или княжеских домах, несмотря на свое происхождение из разных земель, которые они покинули, чтобы сделать карьеру, также не были настоящими наемниками. Напротив, наемниками были оруженосцы, рыцари и сержанты, которые последовали за Карлом Анжуйским в его великой трансальпийской авантюре, и, естественно, сарацины, нанятые Фридрихом II. Наемниками были также рыцари на флорентийской службе в 1270-1280 гг., называвшиеся «отряд воинов из области Тосканы»; начиная с 1270 г. это маленькие отряды всадников, предшественников кондотьеров XIV в. В 1277 г. было заключено соглашение между Флоренцией и провансальцем Энгилезом Сен-Реймским, ранее находившимся на службе в Сиене: его отряд состоял из 100 всадников, которые, включая капитана и двух знаменосцев, получали каждый по 11 флоринов в месяц. В контракте предусматривались количество гужевых лошадей и плата за них, смотр лошадей и оружия, урегулирование споров, взаимные гарантии, компенсация в случае причинения ущерба и разрыва соглашения. Тип настоящего наемника представляет собой Вильгельм Каталонец, который сначала, в 1277-1285 гг., служил в Сиене, затем, в 1288-1289 гг., в Болонье и, наконец, в 1290-1292 гг. во Флоренции. Его людей характеризует происхождение: из 53 всадников, место рождения которых можно установить по имени, 28 пришли из Южной Франции, 8 из Северной Франции (среди них 6 пикардийцев), 2 из Фландрии, 7 из Италии, 7 с Иберийского полуострова (из них только 3 каталонца, что явно мало, если принять во внимание происхождение предводителя), наконец, один англичанин[199].

К услугам различных наемников государства прибегали по разным причинам. Первая носит исключительно военный характер: ценность и известность группы бойцов, равных которым невозможно найти в своих землях среди вассалов, подданных, сограждан. Вспомним о сарацинских лучниках Лучеры, арбалетчиках Пизы, Тортосы, Лигурии или Корсики, гасконских пехотинцах. Одновременно нужно принять во внимание временный или длительный, в силу политических обстоятельств или изменения образа действий, отказ от службы той категории подданных, которым князья по возможности хотели бы отдавать предпочтение; когда Иоанн Безземельный не смог добиться достаточного содействия со стороны своих баронов, то был вынужден искать воинов в другом месте. Если с 1270 г. во Флоренции охотнее нанимали всадников из других областей Италии, Прованса, Франции и Германии, то это происходило отчасти потому, что городской патрициат отказывался выполнять свой воинский долг и предпочитал нанимать за большие деньги наемников. Считалось, что наемные телохранители могли лучше обеспечивать безопасность государей. Но ситуацию следует также рассмотреть с другой стороны: власти могли использовать наемников из-за существования, по крайней мере потенциального, рынка или предложения, что, в свою очередь, объясняется демографическим развитием, изменениями в экономике или даже отказами от наследственных ремесел. Добавим, что между хозяевами и служащими, нанимателями и наемниками взаимодействие было постоянным: предложение стимулировало спрос, так же как спрос вызывал предложение. Пример мародеров, брабантцев, разбойников времен Ричарда I, Иоанна Безземельного и Филиппа Августа, позднее каталонских отрядов доказывает, что появление наемничества как исторического феномена объясняется как борьбой политических сил, так и экономическими и социальными обстоятельствами.

5. ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ СООРУЖЕНИЯ

Обычно средневековая война была чередой осад, многочисленных стычек и опустошений, которую изредка прерывали крупные и часто кровопролитные сражения или торжественные встречи.

В конце концов, в условиях осадной войны города представляли собой более серьезные препятствия, чем отдельные замки. Конечно, в истории известны весьма длительные осады замков в XII-XIII вв.: во время альбигойского похода цитадель Терма сопротивлялась с августа по ноябрь 1210 г.; в Святой земле Крак де Шевалье пал под ударами мусульман только после очень долгой осады в 1271 г.; сопротивление Монсегюра растянулось на целый год (1244 г.), а Филиппу Августу потребовалось 5 месяцев, чтобы захватить Шато-Гайар в 1204 г.

Однако осады городов, независимо от исхода, были едва ли не самыми заметными эпизодами войны: например, осада Акры франками (одна из самых долгих в истории: считается, что она длилась с июня 1189 по июль 1191 г.), вторая осада Константинополя во время четвертого крестового похода (ноябрь 1203 – апрель 1204 г.), осады Тулузы Симоном де Монфором (октябрь 1217 – июнь 1218 г.), осада Марманда Амори де Монфором и принцем Людовиком Французским (октябрь 1218 – июнь 1219 г.). Дело не в том, что города в техническом отношении были защищены лучше, чем замки; напротив, городские укрепления были довольно слабыми и редко их стены не имели хотя бы нескольких уязвимых мест. Однако, с одной стороны, города обладали материальными и моральными ресурсами, благоприятствующими продолжительному сопротивлению, а с другой стороны, завоевателю, который легко пренебрегал неприступным, как орлиное гнездо, замком, было необходимо полностью контролировать именно города как экономические, административные, населенные центры. Стратегическая важность городов в это время объясняется не столько военными причинами, сколько тем, что именно городские центры, а не замки, были в XII-XIII вв. настоящими хозяевами территорий.

Согласно диалектическому принципу, во все времена развитие осадного искусства сопровождалось развитием оборонительного искусства. Итак, для удобства изложения мы исследуем поочередно способы атаки и обороны.

Способы атаки

Захват часто осуществлялся с помощью психологических или политических методов. Угрозы резни, поджогов и систематических грабежей, или обещания милосердия, т. е. обещания сохранить жизнь или имущество, дать свободный выход для гарнизона, часто приводили к капитуляции, на которую соглашались осажденные.

Того же результата добивались с помощью блокады, ведущей к нехватке продовольствия, порчи воды; известны случаи распространения эпидемий.

После этих косвенных методов прибегали к прямым. Цель нападавших, которых, как правило было гораздо больше, чем осажденных, заключалась в проникновении на осаждаемый объект. Речь шла о том, чтобы преодолеть препятствия в виде высохших или наполненных водой рвов, которые нужно было заполнить подручными материалами, деревом, камнями, землей и т. д. Чаще всего использовали фашины, как при осаде Пюжоля, захваченного крестоносцами, людьми графов Тулузы, Комменжа и Фуа («Отряды быстро идут с фашинами: нет ни одного рыцаря, горожанина или сержанта, кто не нес бы на плечах ношу, которую они бросают во рвы, полностью заваливая их до основания стен»)[200].

Если осажденные были в состоянии вести оборону, то нападавшим следовало позаботиться о собственной безопасности, когда они или блокировали объект, или вели подготовку к штурму, или шли на приступ. Отсюда – рытье траншей, сооружение валов и палисадов, частое применение осадных машин – своеобразных контрукреплений, позволявших, с одной стороны, наносить ущерб осажденным, а с другой – приближаться к крепостным стенам. Эти машины в виде башен, дозорных башен, деревянных замков, которые достаточно часто изображались на миниатюрах, назывались по-разному – либо словами, сохранившимися со времен античности, либо найденными в трудах латинских специалистов: «свинья», «виноградник», «кот» или «кошка», «ласка», «сторожевая будка», «кошачий замок»[201]. Большинство этих машин, защищавших лучников, рыцарей, арбалетчиков, могли поставить на катки, чтобы придвинуть их к стенам усилиями нескольких десятков подручных. Машины поменьше водружались на телеги. В 1216 г. во время осады Бокера Симоном де Монфором предводитель крестоносцев приказал плотникам построить один «замок и одну кошку» («caste 1 е gata») из дерева, железа, но обязательно обтянутую кожей, чтобы предохранить машину от огня; сооружение поместили между укреплениями и рвами, прямо напротив крепостной стены и охраняли ее день и ночь[202]. Спустя два года тот же Симон де Монфор для осады Тулузы использовал «кошку», которую «Песнь об альбигойском крестовом походе» сравнивает с опасным чудищем. Она служила защитой для 400 рыцарей и 150 лучников и была неуязвима для требюше, камнеметов и каменных глыб, поскольку отдельные ее части: платформа, боковые поверхности, балки, стропила, двери и своды – скреплялись с помощью железа и стали[203]. В седьмом крестовом походе, во время осады Дамьетты, Людовик IX «приказал построить две дозорные башни, которые называют „кошачьими замками“, поскольку они состояли из двух башен перед „кошками“, – чтобы защитить тех, кто будет в дозоре, от выстрелов сарацинских машин[204].

Другими инструментами разбивали, пробивали и расшатывали крепостные стены; это были: простые кирки, железные брусья, тараны, или «бараны» (лат. arietes; окситан. bossons). Того же результата можно было добиться метанием камней с помощью требюше, камнеметов, мангоно, «chaables», или «calabres» на окситанском. Согласно Жану де Гарланду: «Parraria, peralia (камнемет) – маленькая метательная машина... Trabuceta (gallice, требюше) – также стенобитные машины»[205]. В 1180-1220 гг. в этой области наблюдается значительный прогресс благодаря использованию для этих машин с балансиром не только людской тяги – самой примитивной формы, – но и неподвижных или передвижных противовесов. Современные опыты показали, что требюше под управлением 50 человек и с противовесом в 10 т был способен бросить камень 100-150 кг на расстояние 150 м, тогда как римская катапульта, в лучшем случае, могла бросить на 225 м только 20-30-килограммовый камень. Альбом Виллара д'Оннекура содержит чертеж требюше[206]. Там же находился и второй чертеж, от которого, к сожалению, сохранилась только надпись: «Если вы хотите построить прочную машину, которую называют требюше, будьте внимательны к этому. Вот платформа, установленная на земле. Вот спереди две лебедки и ослабленная веревка, которой отводят стержень, как вы можете это увидеть на другой странице. Это довольно сложно сделать, так как корзина противовеса, полная земли, очень тяжела. Длина ее – два больших туаза, ширина – восемь футов и глубина – двенадцать футов. Обдумайте полет стрелы и будьте при этом осторожны, ибо она может столкнуться с передней перекладиной»[207].

В «Хронике монастыря св. Петра» (Chronicon Sampetrinum) под 1212 г. записано: «Отгон, придя в Тюрингию, осадил и разрушил замок ландграфа в Сальце при помощи требюше под названием Трибок». И в «Анналах Марбахского монастыря» (Annales Marbacenses) под тем же годом: «От Сальца он направился к Вейсензе, осадил его и разрушил подобным же образом <...>. Там в первый раз была применена эта военная машина, на народном языке называемая Трибок»[208].

С помощью требюше можно было не только разрушать или расшатывать укрепления, но и метать зажигательные снаряды, провоцировать эпидемию в осажденном месте, забросив туда гниющие трупы животных. В 1332 г. во время осады замка Шванау страсбуржцы захватили 60 пленных и убили 48 из них, 3 убитых плотников поместили в бочки вместе с разными нечистотами и забросили в замок[209]. Требюше использовались также для прицельной стрельбы по воинам, особенно по их предводителям: Симона де Монфора сразил камень, выпущенный из камнемета, который направляли, согласно нескольким источникам, тулузские женщины. Разрушали и машины противника – требюше и «котов». В одном эпизоде осады Кастельнодари в сентябре 1211 г. окситанцы показали требюше в действии: «Осаждавшие установили свой требюше на дороге, но ни на какой дороге, ни на какой тропинке они не нашли камней, которые не раскалывались бы от сильного толчка при выстреле. Осаждавшие нашли только три камня, которые принесли с расстояния в одно лье. Выстрелив первым камнем, они сокрушили башню; другим – на глазах у всех они разрушили зал; при третьем выстреле камень раскололся, не причинив вреда тем, кто находился в городе»[210].

Даже во время самых крупных осад XIII – начала XIV в. количество используемых требюше было относительно небольшим и не превышало двадцати. Можно получить представление об их боеспособности: в 1304 г. у Эдуарда I было 13 требюше для осады замка Стерлинг (большинство из них, как позднее первые большие пушки, имели имена – признак их немногочисленности: Викарий, Священник, Волк войны, Глостер, Колокольня, Весь мир), которые бросили 600 камней. В 1244 г. английское правительство приказало подготовить большое количество круглых камней для требюше; 6 июня 1296 г. Эдуард I подошел со своей армией к аббатству Холируд под Эдинбургом; он установил три машины, которые за 3 дня бросили 158 крупных камней[211].

Часто велись подкопные работы: подобный эпизод мы встречаем во время осады Шато-Гайара.

Наконец, когда нападавшим не удавалось пробить в стене довольно широкую брешь, они использовали при штурме лестницы. Виллардуэн рассказывает, что во время первой осады Константинополя несколько франкских рыцарей попытались взобраться на стену: «И они приставили две лестницы к одному барбакану вблизи моря. А стена вся была усеяна англами и данами, и приступ был весьма могуч, и суров, и продолжителен. И в живом порыве два рыцаря и два оруженосца взобрались на стену и захватили у них стену. И на стену влезло их около пятнадцати, и там сражались они секирами и мечами. И те, кто был в городе, поднатужились во всю мочь и резко отбросили наших, а двоих даже захватили»[212].

По правде говоря, каждый из этих способов был известен до 1150 г. Даже мангоно упомянут у Аббона при осаде Парижа норманнами в 885 г. Аббон пишет: «Из связанных балок равной длины они смастерили то, что на народном языке называют мангоно – машины, метающие огромные камни, которые разбивали жалкие крытые ходы варваров»[213]. Однако к XII-XIII вв., когда орудия и машины стали использовать чаще, разные технические усовершенствования позволили сделать стрельбу более быстрой, точной, а снаряды – более тяжелыми. Одновременно стали более искусными и эффективными подкопные работы.

Все это свидетельствует о присутствии технического персонала (это подтверждается в большинстве случаев нашими источниками) – минеров, саперов, ремесленников. Среди этих людей выделяется, особенно с конца XII в., небольшая группа мастеров, изготавливавших машины, или инженеров, пользовавшихся финансовыми привилегиями, что подчеркивает ценность их службы. Известно, какое будущее ожидало людей этой профессии, военные корни которой были не столь очевидны. Конечно, инженер 1200 г. не был абсолютно новой фигурой даже на средневековом Западе. В своем рассказе о взятии Иерусалима Раймунд Ажильский сообщает имена инженеров, которые в 1099 г. по приказу Годфрида Бульонского и Раймунда Сен-Жильского соорудили для осады разные деревянные замки (lignea castra), машины и приспособления (machinae et machinamenta)[214]. Но начиная с правления Иоанна Безземельного и Филиппа Августа упоминания об инженерах встречаются чаще. В 1201 г. некий мастер Уррик сопровождает короля Иоанна в Нормандию «для создания машин» (ad facienda ingenia). Во время осады Тулузы в 1218 г. двое мастеров по требюше, Бернар Парейр и мэтр Гарнье, работали у осажденных. В 1220 г., пожелав захватить замок Беллем, Людовик IX обратился ко «всем, кто умеет подводить подкопы», и использовал две машины, обслуживаемые несколькими мастерами». В крестовом походе в Египет Жослен де Корно занимал должность «мастера инженера» (mestre engingneur) и вместе со своими товарищами руководил постройкой 18 машин[215]. Долгой и весьма удачной была карьера некоторых инженеров: так, гасконец Жан де Мезо, называемый «мастер-изобретатель» или «изобретатель» (magister ingeniorum, или ingeniator), стал рыцарем в 1254 г., работал во многих крепостях Гаскони и в 1271-1272 г. перешел на службу к графу Савойскому[216].

Способы обороны

В первую очередь, жители осажденного города или гарнизон замка могли контратаковать. Они могли ждать или призвать на помощь вспомогательную армию, чтобы поставить нападавших в неблагоприятное положение и заставить их свернуть лагерь; делать вылазки с целью прорвать блокаду или посеять панику; надеяться, что климатические условия, нехватка денег и продовольствия, неудобства, дезертирство, болезни заставят нападавших снять осаду. На подкопные работы осажденные могли ответить контрмерами. В городах и замках также применялись требюше и камнеметы: судя по списку запасов крепостей Филиппа Августа, в Шиноне находились «400 веревок к камнеметам, 8 больших камнеметов, один большой, один маленький и один турецкий камнемет» и в Фалезе «2 камнемета и 2 мангоно и 50 одинаковых веревок»[217]. Наличие требюше в обоих лагерях приводило к настоящей дуэли, целью которой было прежде всего разрушить машины противника.

В силу своих функций (среди них военная функция была второстепенной или дополнительной) города имели довольно уязвимую систему укреплений. Наряду с городами, наилучшим образом использовавшими оборонительные возможности своего местоположения (скала, плато, болото, водоем), были и такие, которые обращали внимание только на удобства передвижения и постройки. Рост городов в XII-XIII вв. и относительный мир только усиливали эту тенденцию. Городские стены, даже если они существовали (что было далеко не всегда), были довольно непрочными, более того – уязвимыми из-за брешей и потайных лазов, количество которых увеличивалось; дома, риги, мельницы, фруктовые сады за крепостными стенами усложняли оборону, поскольку нападавшие могли приблизиться незаметно. Первой заботой осажденного города было заделать все бреши в стенах, расчистить территорию вокруг стен, обеспечить защитникам быстрое перемещение у подножия стен или по дозорному пути. В то же время приводили в порядок или строили земляные насыпи, палисады, переходы, сводчатые проходы. Дверям уделяли особое внимание. Большую часть их заделывали, привратные башни обеспечивали людьми и припасами, а также сооружали перед стенами укрепления (antemuralia) или барбаканы (barbacanae). Например, во время осады Тулузы в 1218 г. в оборонительные укрепления входили 16 барбаканов, вверенные капитанам, чьи имена перечисляет «Песнь об альбигойском крестовом походе»[218].

Первый регистр крепостных укреплений Филиппа Августа в Лане, Компьене, Сен-Мар-ан-Суассоннэ, Мелене и других городах показывает, что в начале XIII в. нормальными считались рвы глубиной 8-11 м и шириной 12-19 м, куртины высотой 6-10 м до основания парапета и шириной 1,2-2,1 м на уровне дозорного пути; в том же документе предусматриваются ворота с башнями по бокам с более толстыми стенами; некоторые из этих ворот названы простыми, другие двойными; перед ними находились подъемные мосты (pontes tournatiles), а другие башенки располагались на разных расстояниях друг от друга или вдоль стен. В качестве примера приведем Компьень, перестройку которого доверили Готье де Муллену. «В Компьене он должен сделать 300 туазов новой стены на извести так, чтобы она была 4 туаза в высоту до парапета, и построить другую стену, так, чтобы она также была 4 туаза в высоту, и дозорный путь – 4 фута, и он должен оштукатурить и починить стену с известкой, внутри и снаружи, и сделать четыре простые двери с двойными турелями и рвом шириной в 50 футов и глубиной в 30; и все это он должен сделать за 2000 ливров; из них горожане заплатят 950 и король – 1050»[219].

В некоторых городах система оборонительных сооружений была более сложной, например, в Каркассоне, над укреплениями которого много работали во времена Людовика Святого и Филиппа III. По завершении строительства город окружила крепостная стена длиной 1500 м с 20 башнями; перед стеной был ров либо, если позволяла местность, достаточно крутой откос. За стеной – свободное пространство шириной 7-8 м, где люди могли быстро передвигаться и переносить припасы. За ним находилась вторая стена, усиленная 25 башнями, на несколько метров выше первой. В город входили через двое главных ворот с внушительными барбаканами. На восточном фасаде промежутки между башнями были довольно большими, но зато рядом находился массивный замок четырехугольной формы.

Можно подумать, что в этих условиях сооружение укреплений для города требовало долгих трудов и не допускало импровизаций. В действительности же все было немного иначе: в случае крайней необходимости города были способны всего за несколько месяцев обеспечить себе эффективную защиту. Так было в случае с Пизой, где, опасаясь угроз Фридриха Барбароссы, за два месяца (июль-август 1155 г.) обзавелись рвом длиной в 6 км и построили стену на самом уязвимом участке; на следующий год за то же время к ним пристроили деревянные башни, замки и балконные выступы над воротами[220]. После первой осады Тулузы Симон де Монфор приказал срыть ее оборонительные сооружения, «чтобы всякий, будь то человек или зверь, мог войти туда свободно»[221]. Снос, который был завершен в октябре 1216 г., не помешал жителям города очень быстро отстроить укрепления и успешно выдержать осаду 1218 г.

Самый большой прогресс в искусстве фортификаций, самые новаторские и обдуманные эксперименты наблюдаются в области строительства замков, которые имели первостепенное военное значение.

Конечно, в этот период часто использовались традиционные места укреплений, причем некоторые из них служили для обороны с незапамятных времен. Ведь первые романские донжоны необязательно забрасывали или сносили, их дополняли, изменяли, встраивали в более крупные и новые ансамбли. Так было с лондонским Тауэром, где кубический донжон был построен в 1078 г., а стена – в 1097 г., затем они достраивались в 1129-1130, 1171-1178 и 1190 г.; в последний год, судя по израсходованной сумме в 2881 фунт стерлингов, строительство велось с большим размахом. Вообще отношение к старым крепостям было разным: то, скорее по политическим, чем по военным мотивам, их сносили и забрасывали места: например, после восстания 1173-1174 гг. Генрих II приказал срыть множество баронских замков; в правление Иоанна Безземельного в Англии разрушили около 12 замков; то использовали земляные насыпи и фундамент, а укрепления возводили заново, не прибегая к уже существующим постройкам: так, новый замок Ангеррана III в Куси ничем не напоминал предыдущий; то постройки феодальной эпохи (особенно каменные донжоны) рассматривались как достаточно пригодные к тому, чтобы их сохранить.

В общем, новых построек было больше, чем обреченных на разрушение: археология и письменные источники свидетельствуют о существовании густой сети замков, хотя из-за недостатка документов предшествующей эпохи нам неизвестны многие ранее существовавшие укрепления. Князья вели систематическое строительство: Фридрих II – в Сицилийском королевстве, Филипп Август – в королевском домене, Эдуард I – в Гиени и Уэльсе. Сосредоточение власти в одних руках привело к увеличению количества замков, которыми владел один человек или одна династия. Список «замков и крепостей, которые держит Филипп, король французов» (Филипп Август), составленный после крупных завоеваний в период его царствования, перечисляет более сотни мест, из которых 45 – в Нормандии. По воцарении Генриха II Плантагенета в 1154 г. в Англии насчитывалось 49 королевских замков и 225 баронских; спустя 60 лет, в 1214 г., соотношение было соответственно 93 и 179. В 1220 г. английский король владел в герцогстве Гиени 10 замками, в 1250 г. – 14, в 1294 г. – 32 (и более 11 на совместных началах). Около 1300 г. графу Прованса принадлежало 40 замков. Заметим также, что, помимо крепостей, находившихся в личном владении королей и владетельных князей, появлялось все больше замков «присягнувших» вассалов, которым они были переданы за клятву, и «возвратные», которые вассалы должны были вернуть сеньору на время, необходимое тому для обеспечения обороны[222]. Начиная с 1186 г. в герцогстве Бургундском, где на 7000 кв. км приходилось 70 замков, большинство из тех, что не принадлежали герцогу, были замками «присягнувших» вассалов и «возвратными» замками. В туже систему обязательств стремились включить и замки, которыми владели в качестве арьер-фьефов.

В эту эпоху произошел быстрый рост количества укрепленных домов (отличавшихся от простых) и сеньориальных поместий с оборонительными сооружениями, которые государи охотно разрешали строить, видя в них средство все большего подчинения населения. Укрепленные сооружения были серьезным препятствием для обычного бандитизма и насилия, но нисколько не угрожали их собственной власти. Ко всем регионам можно отнести следующее определение укрепленного дома в графстве Форэ: «частное хозяйство, более или менее признанное общественно полезным в соответствии со своей значимостью и достоинством сеньора, наделенного графом низшими судебными полномочиями, дабы позволить сеньору пользоваться властью»[223]. Часто владетельный князь устанавливал некоторые ограничения для укрепленного дома. Так в 1223 г. поступил Тибо, граф Шампани, с домом, построенным в Живри неким Анри де Мирво: «Я позволил названному Анри или его наследнику построить возле этого дома стену высотой в пятнадцать с половиной футов и толщиной в два с половиной фута, без рва и турели, без дозорного пути для лучников и бойниц для арбалетов так, чтобы она была только голой стеной»[224].

На строительство больших, единственно пригодных в военном отношении, крепостей власти без колебаний выделяли значительные суммы, о которых иногда можно узнать благодаря менее скупым документам. Строительство в 1180-1190 гг. донжона в Дувре обошлось почти в 4000 фунтов стерлингов. В 1196-1198 гг. Ричард Львиное Сердце приказал построить комплекс укреплений, чтобы преградить течение Сены, защитить Руан, блокировать французские аванпосты Жизор и Верной. Основной частью этого комплекса стал будущий Шато-Гайар, названный тогда «прекрасной крепостью Рока». Счета позволяют увидеть раскладку расходов, которые в итоге достигли 21 203 фунта стерлингов[225].

Война в Средние века

В правление Иоанна Безземельного, по крайней мере, на пять королев ских замков в Англии было истрачено (1000 или более фунтов стерлингов):

– Корф: 400.

– Дувр: 1000 (с 1207 по 1214 г.).

– Кенилворт: 1000 (в основном с 1210 по 1215 г.).

– Нейрсборо: 1300 (с 1203 по 1212 г.).

– Скарборо: 2000.

По данным казначейских свитков (Pipe Rolls) о расходах на возведение и ремонт замков в 1155-1212 гг., налоговые поступления за 1210-1211 гг. соответствуют самой большой сумме, затраченной на строительство: 2893 фунта стерлингов[226].

Чтобы понять, насколько велика эта сумма, можно сравнить ее с жалованьем наемников: укрепление Шато-Гайара равноценно плате за 2 544 436 дней службы сапера или пешего сержанта, т. е. по 7000 фунтов в год. Стоимость менее грандиозных проектов также была довольно высокой. Вот пример среднего королевского замка – Орфорда, возведенного в Саффолке в 1165-1173 гг. и состоящего из многоугольного донжона с тремя прямоугольными башенками по бокам, окруженного куртиной и рвом: его постройка стоила 1400 фунтов стерлингов, т. е. жалованье пехотинца за 336 000 дней службы; если предположить, что три пятых общей суммы пошли на оплату рабочей силы по той же расценке, что и пехотинцам, исходя из 250 дней в году, то эта цифра соответствует работе в течение 8 лет бригады из 85 землекопов, строителей и лесорубов. Другой пример: восьмиугольный донжон и стена, построенные в 1207-1212 гг. в Одигеме (Хэмпшир), обошлись более чем в 1000 фунтов стерлингов.

Для этой эпохи было обычным, чтобы, согласно смете на башню, которую Филипп Август приказал построить в Вильнеф-сюр-Ионн, высота стены равнялась 27,26 м, толщина стены – 4,95 м, внутренний диаметр – 6,60 м, ширина рва – 13,20 м, глубина рва – 6,60 м, предусматривались два подъемных моста, деревянная галерея, укрепленная железом; все это должно было стоить 1600 парижских ливров, т. е. плата пешего сержанта за 48 дней службы[227]. В конце XIII в. Эдуард I приказал построить 10 крупных замков в Уэльсе: Билт, Эбериствит, Флинт, Радлан, Ратин, Хоуп, Конвэй, Бомэрс, Харлек, Кэрнарвон. За 1277-1292 гг. расходы только на 5 этих замков составили 25 000 фунтов стерлингов. С 1277 по 1304 г. только на Радлан истратили 9292 фунта стерлингов, что равноценно плате за 1 115 040 дней службы пехотинца. Правда, это была грандиозная постройка: широкий, 15-метровый ров, первая 400-метровая стена с множеством башенок, двумя воротами и потайным ходом; затем сама крепость ромбовидной формы, 220 м в периметре, снабженная 6 цилиндрическими башнями. Высота стены крепости с зубцами равнялась 16 м, а высота башен – 22 м (рис. 1, 2).

Нам известны и имена строительных мастеров: при Филиппе Августе Гарнье работал над укреплениями в Лане, Сен-Мар-ан-Суассоннэ, Монтаржи и Монтрей-сюр-Мер; Готье де Муллен – в Компьене; Гийом де Фламенвилль – в Мондидье, Мелене, Эвре и Пон-де-Л'Арш; мастера Абелин и Жильбер Ле Фоссье – в Монтрей-Беллей. Уэльские крепости Эдуарда I возводились под руководством высококлассного савоиского архитектора мастера Жака[228].

Значительные капиталовложения, появление строителей, сочетавших практический опыте неоспоримыми интеллектуальными способностями, привели к тому, что к 1200 г. отставание военной архитектуры от церковной было в какой-то мере преодолено. Около 1070-1080 гг. даже самые изощренные укрепления казались слабыми и примитивными, по сравнению с большими, в основном монастырскими, церквями (Сент-Этьен де Кан, Жюмьеж); напротив, Шато-Гайар, Куси, Крак де Шевалье достойны того, чтобы поставить их рядом с соборами Амьена, Вестминстера или Реймса.

Несмотря ни на что, разница имела место. В отличие от кафедральных соборов, строительство которых шло медленно (в Сансе – 1128-1164 гг.; в Париже – 1163-1220 гг.; в Шартре – около 1195-1260 гг.), многие крепости были построены очень быстро: основная часть Шато-Гайара – за год («Вот прекрасная дочь одного года», – говорил Ричард Львиное Сердце), Куси – за пять лет. И это происходило не только потому, что технология строительства замков была более примитивной, чем строительства церковных зданий, но также из-за того, что князья, которым замки были нужны срочно, вкладывали в постройку огромные средства. На стройках кафедральных соборов, если не считать начального порыва, было меньше каменщиков, землекопов, камнетесов, чем при строительстве крепостей. Темп работ в значительной степени зависел от финансирования; если оно было постоянным, то даже самые крупные и изысканные церкви возводились очень быстро: таковы, например, Сент-Шапель (1243-1248 гг.) аббатство Руаймон (1228-1235 гг.), постройке которых покровительствовали благочестивые и щедрые капетингские монархи[229].

Война в Средние века

Рис. 1. Замок Радлан в Уэльсе (По: Brown R. A., Colvin H. М., Taylor A. History of the Kings Works (826)).

С 1150 гг. все чаще и регулярнее стали использовать камень вместо дерева, причем даже в тех районах, где сельские и городские постройки по преимуществу были деревянными. Камень (материал более прочный и менее подверженный порче и огню) взял верх далеко не сразу: донжон Гастингса перестроили в камне только в 1171-1172 гг. «В Монтеро-фо-Ионн деревянный донжон, построенный в 1015 г., только в 1196 г. был заменен каменной крепостью, законченной в 1228 г.»[230]. В замке Руминьи близ Рокруа около 1172 г. башни по-прежнему были деревянными. В области Во, в Савойе, в Женевской области использование дерева в строительстве крепостей продолжалось вплоть до конца XIV в. В XV в. в Эвре «на стройке оборонительных укреплений ремесленники по дереву неоспоримо преобладали над камнеобработчиками <...>. В 1417 г. на 12 строительных рабочих, чинивших стены, приходилось не менее 36 плотников и 15 пильщиков досок, не считая подручных и возчиков, которые занимались именно доставкой на место поваленных стволов и заготовок из окрестных лесов»[231]. Особенно часто дерево применялось в дополнительных защитных сооружениях: барбаканах, проходах, балконных выступах над воротами.

Война в Средние века

Рис. 2. Замок Радлан в Уэльсе в разрезе (По: Brown R. A., Colvin H. М., Taylor A. History of the Kings Works (826)).

В то же время распространяются мерлоны, деревянные галереи (вскоре замененные на машикули), переходы, балконные выступы над воротами, барбаканы, подъемные мосты; большее количество мелких деталей в укреплениях облегчало ближнюю оборону. Лучников стало больше, их лучше размещали, использование арбалета позволило систематически прибегать к фланкированию. Чтобы затруднить штурм с помощью лестниц, надстраивали куртины. Высоту башен увеличивали, несомненно, из-за желания достичь рекорда, как и в случае с большими готическими кафедральными соборами: в Куси донжон был облицован до высоты 20 м, тогда как его общая высота составляла 55 м. Случалось также, что добавляли вторую стену. Башенная кровля была лучше укреплена благодаря тому, что ее делали из свинца и камня и крепили не на балках или досках, а на сводах. Более мощные и высокие башни куртин придвигались ближе друг к другу: следовательно, они могли обороняться самостоятельно и одновременно были тесно связаны со всем строением при помощи галерей и дозорных путей. Против подкопов подножие крепостных стен стали укреплять и утолщать, а скаты рвов – покрывать камнем. Иногда увеличение количества и усиление башен даже приводили к тому, что донжон становился бесполезным, как в замках Каркассона и Анжера.

Возможно, наиболее значительные, во всяком случае, самые заметные, изменения происходили в самой планировке, когда все чаще объединяли разные элементы. В конечном счете остановились на простых и рациональных типах геометрических фигур: восьмиугольник (Кастель дель Монте), треугольник (Куси), чаще всего четырехугольник (Гент, Каркассон, Лувр Филиппа Августа, Дурдан, Рокетайад, Вилландро, уэльские замки Эдуарда I, крепости, построенные Петром II и Филиппом Савойскими).

Наконец, некоторые замки выделялись своими необъятными размерами: таковы Дувр, Шато-Гайар, Сафет – огромная крепость ордена тамплиеров в Святой земле, построенная за два с половиной года (1240-1243 гг.), которая якобы стоила, как сообщает современный текст, 1 200 000 сарацинских безантов. Возведенную на потухшем вулкане крепость высотой 850 м окружала 825-метровая стена, перед которой был ров; ее высота достигала 22 м, а ширина верхней части – 3,30 м; затем шел внутренний ров глубиной 15,40 м и шириной 13,20 м; за рвом находилась внутренняя крепостная стена высотой 28,6 м, следовательно, она была выше первой на 6,6 м. Вторая стена включала, по крайней мере, семь башен, толщина стен которых составляла 4,4 м. Согласно источнику, в котором приведены эти точные цифры, гарнизон Сафета был сродни населению небольшого города: 1700 человек в мирное время, 2200 во время войны, в числе которых 50 рыцарей, 80 сержантов, 50 туркополов, 300 арбалетчиков, 400 рабов и 820 слуг»[232].

6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

За исключением отдельных действий, совершаемых под влиянием внутренних побуждений и особых потребностей, войну невозможно понять вне исторического контекста. Войны – порождение своего времени, и синхронность изменения их характера вместе с эволюцией общества особо показательна. В 1150-1300 гг. война неизбежно меняется, как и все общество, но не всегда в том же темпе из-за возможных несовпадений.

Войне благоприятствовало усовершенствование механизма управления армиями, а также правосудия, финансов и Церкви: управление стало более сложным, строгим и точным. Мобилизация во флорентийскую армию в 1260 г. представляет собой образец точности и предусмотрительности. В более широком государственном масштабе замечательную сноровку в области военной администрации продемонстрировали чиновники Эдуарда I и Филиппа Красивого. Военный учет, призыв, снабжение, оплата отныне были доверены управленцам, достигшим высокого мастерства благодаря постоянному использованию документации. Вот три примера, позволяющие понять, какого уровня сложности достигла военная организация. Первый относится к командному составу. С 9 февраля 1260 г. во Флоренции перед летним походом на Сиену прежде всего назначили предводителей и администраторов будущей армии: шесть гонфалоньеров рыцарей, по одному из сестъеры (sesto), каждого из них сопровождали два комиссара (distringitores) и двое советников, шесть гонфалоньеров арбалетчиков с тем же количеством комиссаров и советников, причем такое же сопровождение было у шестерых знаменосцев лучников, шестерых знаменосцев отрядов из привратных кварталов (poste campi) и гонфалоньера рыцарей повозки; потом шли пятьдесят рыцарей повозки, гонфалоньер и пехота повозки, знаменосцы и сеньоры рынка, знаменосцы «опустошителей», гонфалоньеры павезьеров, армейские казначеи, знаменосцы вспомогательных отрядов; наконец, чиновникам поручался набор воинов в окрестных приходах, тогда как другие собирали мулов, скот, продовольствие[233].

Второй пример взят из истории Неаполитанского королевства в анжуйскую эпоху: в двух актах (от 19 и 20 ноября 1277 г.) Карл I приказал казначеям выплатить Гоше Бело, своему служащему, 5070 унций золота для выдачи аванса наемникам, рыцарям, оруженосцам, конным и пешим арбалетчикам. Этот аванс на период с 15 сентября по 15 декабря 1277 г. должны были записать в «трех одинаковых тетрадях», перечислив там «подробно, ясно имена и прозвища каждого из нанятых», размер аванса, день и место выплаты, и «сказать об отсутствии тех, кого нет»; одна из этих тетрадей должна была храниться у Гоше Бело, другая – у рыцаря Пьера де Уго или у вице-маршала Адама Фурра, третья – у служащего Генриха Бара и рыцаря Луки де Сент-Эньяна[234].

Третий пример – также о плате наемникам, на этот раз в Англии: в 1300 г. Джон Боутур участвовал в походе на Шотландию с отрядом численностью от 6 до 8 человек. 12 сентября того же года Робер Бавен, один из его рыцарей, вел расчеты с казначейством Эдуарда I за период с 4 июля. Жалованье, которого он требовал, составляло 61 фунт 14 шиллингов. Бавен получил грамоту на передачу ему вместо 30 ливров фермы Сент-Бриавель; между тем он уже получил вина и продовольствия на 13 фунтов 4 шиллинга 8 пенсов: таким образом, ему оставалось получить еще 18 фунтов 9 шиллингов 4 пенса. Но на этом дело не закончилось: Бавен потребовал 134 фунта 13 шиллингов 4 пенса за лошадей, погибших во время похода на Фалькирк в 1298 г., свыше 30 фунтов 5 шиллингов 1 пенса жалованья, которое ему задолжали за службу в качестве рыцаря-баннерета в доме короля. В целом задолженность Бавену составила 111 фунтов 7 шиллингов 9 пенсов, и он удовлетворился признанием этой суммы казначейством в расчете на скорый возврат[235].

Одновременно с успехами в области управления, благодаря увеличению количества ремесел, повышению качества их продукции, стали возможны и технические достижения: изменение вооружения, появление и распространение более современных машин, развитие замкового строительства и осадного искусства.

Стало больше людей, богатства, денег – все это позволило государствам проводить более масштабные или более длительные мобилизации и осуществлять военно-политические мероприятия большего размаха. Во время «похода на Арагон» 1285 г. Филипп III Смелый истратил 1 228 751 турский ливр на содержание почти 19 000 человек, из них 4000 тяжеловооруженных всадников, 2700 легких всадников и 12 000 пехоты[236].

Военные операции Эдуарда I с 1294 по 1298 г. обошлись английской казне в 750 000 фунтов стерлингов (или 3 000 000 турских ливров). В правление Филиппа Красивого расходы на войну в Гаскони и на море достигли 2 125 200 турских ливров[237].

Тогда же стали производить массовые закупки оружия: в 1295 г. для войны в Аквитании Филипп Красивый приказал приобрести в Тулузе 2000 арбалетов с одним или двумя рычагами, 1000 поддоспешных камзолов, 3000 бацинетов и 3000 нашейников. В 1314 г. в арсенале Венеции насчитывалось 3067 кирас, 2770 железных шишаков и 2950 латных нашейников (collaria).

Очевидно, такие же огромные суммы расходовались на усиленный набор, «по призыву или за плату»[238]. Когда прибегали к услугам подданных, верных людей, вассалов или граждан, использовали все возможные виды чистого или смешанного, явного или скрытого наемничества. В случае опасности в городах за оружие бралось почти все боеспособное мужское население (в некоторых случаях для оборонительных работ привлекались даже женщины). Крупномасштабную мобилизацию могли провести и в округе: в 1325 г., в год битвы при Альтопашо, Флорентийское государство с населением около 400 000 человек выставило, если не считать его союзников гвельфов, 1500 наемных и 500 флорентийских всадников и, возможно, 15 000 пехотинцев. Из каждых 6-7 взрослых мужчин один мог быть призван[239]. В 1298 г. в Англии 5% взрослого мужского населения призвали в армию, которая насчитывала 25 700 пехотинцев и, по меньшей мере, 3000 всадников. Сохранившаяся документация не позволяет сделать такие же точные подсчеты для Французского королевства в эпоху Филиппа Красивого. По крайней мере, нам известно, что в 1304 г. этот король потребовал от крупных сеньоров Тулузэна, Каркассэ, Перигора, Руэрга, Оверни и Бокера предоставить 2016 тяжеловооруженных всадников и 17 350 пеших сержантов; несомненно, речь шла не только об ожиданиях, ничто не указывало на то, что они оправдались, но и о денежных взносах вместо людей (из расчета один тяжеловооруженный всадник от каждого дворянина с доходом в 500 ливров и 6 пехотинцев от 100 дворов); конечно, эти деньги шли на наем такого же числа бойцов. Более того, старались, чтобы все области королевства внесли свой вклад: отсюда и призыв в том же году, на этот раз вполне реальный, к сеньорам, которым надлежало прибыть на место сбора «спустя две недели после Святого Иоанна <...> с определенным числом всадников и пехотинцев». В призывных списках эти сеньоры были сгруппированы по месту проживания: Тулуза, Каркассон, Перигор, Руэрг, Бокер, Иль-де-Франс, Берри, Нормандия, Пуату, Шампань, Бретань, Мэн, Анжу, Турень, Перш, Лимузен, Бургундия, Вермандуа, Бовези, Артуа, Корби, Понтье, Вандомуа, Овернь и Лионнэ[240].

Были предложены грандиозные проекты: Фиденцо Падуанский в «Книге о возвращении Святой земли» (Liber recuperationis Terre Sancte), написанной между 1266-1291 гг., полагал, что в новом крестовом походе должны участвовать, помимо множества пехотинцев, от 20 000 до 30 000 всадников (и среди них – большое число лучников). Он предлагал также создать в Святой земле постоянную армию (militia continua, stabilis et diuturna) усилиями епископств, аббатств и городов христианского мира. Их количество было так велико, что достаточно было, чтобы каждый без особого ущерба для себя предоставил небольшое количество рыцарей[241].

В 1323 г., в преддверии нового крестового похода, посольство к папе Иоанну XXII, возглавляемое Карлом Валуа, обнародовало следующие цифры: 5000 тяжеловооруженных всадников (1000 из них должны были содержать госпитальеры, разбогатевшие за счет казны тамплиеров), 15 000 пехотинцев, при общих годовых издержках в 1 600 000 турских ливров, и все это на пять лет. Иначе говоря, проектируемый крестовый поход должен был стоить 8 миллионов турских ливров[242].

Однако даже в конце XIII в. крупномасштабная война не всегда была уделом богатых государств. В Германии, Шотландии, Ирландии, части Иберийского полуострова происходили мелкие грабительские рейды воинственных пастухов (Испания), народные восстания (швейцарские кантоны, Уэльс, Шотландия), «близкие к бандитизму частные» операции, рыцарей и бургграфов Рейнской долины, Швабии, Франконии и Баварии. Даже самым могущественным монархам удавалось собирать крупные армии только на несколько недель в году; к тому же их усилия могли кончиться ничем, натолкнувшись на усталость, недовольство или гнев подданных, для которых война (и сопутствовавшие ей налоги) в христианском мире должна была быть чем-то исключительным или, по крайней мере, временным.

ГЛАВА IV

НАЕМНЫЕ ОТРЯДЫ, АРТИЛЛЕРИЯ, ПОСТОЯННЫЕ АРМИИ (начало XIV – конец XV вв.)

1. ВОЙНА В ЖИЗНИ ОБЩЕСТВА

Начиная с последних лет XIII в. и до конца XV в. и далее, специалист по истории войн и армий имеет в своем распоряжении все более и более значительную и разнообразную документацию (конечно, неравномерно распределенную в географическом отношении), которая позволяет ему отвечать на большее число вопросов и даже (по крайней мере, для некоторых регионов или избранных проблем) делать какие-то выводы количественного характера.

Это увеличение числа источников обнаруживается не только в сфере литературы: на самом деле героические эпосы XII-XIII вв. уделяют практике войны и воинской этике не меньше места, чем рыцарские романы, новеллы, фарсы и сказки следующего периода. Но нарративные источники, все чаще использующие народно-разговорный язык, уже дают достаточно точные и подробные сведения, позволяя более конкретно и полно представить себе ход некоего сражения, перипетии какой-либо осады, приключения такого-то воинского отряда, подвиги такого-то военачальника. Более того, появляются дидактические трактаты, посвященные искусству войны, воинской дисциплине, организации армий. В качестве примера приведем трактат, который около 1327 г. Феодор Палеолог (1291-1338 гг.), второй сын Андроника II и Виоланты-Ирины Монферратской, написал по-гречески, а потом перевел на латынь, причем последняя версия, в свою очередь, была переведена на французский язык Жаном де Винье в конце XIV в. для герцога Бургундского Филиппа Храброго под названием «Сведения и наставления для государя, каковой должен вести войны и править большими землями»[243]; «Древо сражений», своеобразный учебник по военному праву, написанный на основе трактата итальянского юриста Джованни ди Леньяно «О войне, о наказаниях и о поединке» (De bello, de represaliis et de duello) (1360 г.)[244], который бенедиктинец Оноре Бове, приор Селонне в епархии Амбрен и доктор канонического права, завершил в 1386-1387 гг. и посвятил юному Карлу VI[245]; «Книга боевых и рыцарских деяний», написанная Кристиной Пизанской в 1410 г.[246]; трактат середины XV в., сочиненный, возможно, Мерленом де Кордебефом, «о том, как бывают облачены воины королевства Франции, как пешие, так и конные»[247]; трактат «Юноша», который Жан де Бюэй, «лев границ», как величает его Жорж Шатлен, написал (или велел написать) около 1460-1470 гг., чтобы подытожить свой долгий боевой опыт[248]; «Беллифортис», где в начале XV в. Конрад Кизер описал военную технику своего времени и предложил несколько машин – плод своего воображения[249]; и еще одна работа, близкая по характеру, испытавшая большое влияние давней традиции, восходящей к анонимному автору сочинения «О военном искусстве» IV в. н. э., – трактат «О машинах» (De Machinis libri X), который в 1449 г. написал Мариано ди Джакопо Таккола[250].

От этого периода сохранились также военные уставы и указы, иногда объединенные в настоящие своды: это «Устав наемных воинов» Флорентийской республики за 1369 г.; большой ордонанс, утвержденный Карлом V 13 января 1374 г. и считавшийся настолько важным, что в конце XV в. адмирал Луи Мале де Гравиль хранил его копию[251]; военные ордонансы Карла Смелого, особенно тот, что был утвержден в церкви Санкт-Максимин в Трире в октябре 1473 г., и один экземпляр которого выдавался каждому капитану вместе с командирским жезлом; «Статуты, предписания и обычаи, каковые следует исполнять войску», утвержденные Ричардом II в Дареме 17 июля 1385 г. с «одобрения и согласия» Джона, герцога Ланкастера, сенешаля Англии, Томаса, графа Эссекса и Бекингема, коннетабля Англии, и Томаса де Маубрея, графа Ноттингема, маршала Англии, «Статуты и предписания, которые должны выполняться во время войны», утвержденные Генрихом V в 1419 г., существующие в латинском и английском вариантах; военный устав похода на гуситов, выработанный на Нюрнбергском рейхстаге 9-10 мая 1431 г., сохранился его французский перевод того времени; наконец, различные приказы и походные уставы, касающиеся действий войск швейцарских кантонов[252].

Известны и «экспертные оценки», такие, как адресованная Гильбером де Ланнуа в 1436 г. Филиппу Доброму[253] или составленная за год до этого сэром Джоном Фастолфом специально для правительства Генриха VI[254]; в Италии – «Руководство войском и его обучение» Орсо дельи Орсини, герцога Асколи и графа Нолы, составленное в 1447 г. специально для Альфонса I Арагонского Великолепного[255], «Мемуары» Диомеде Карафы, также верного слуги Арагонского дома (1478-1479 гг.)[256], и небольшой трактат о войске, который Кьерегино Кьерикати в 1471 г. посвятил кардиналу Орсини[257]. Очень содержательна и военная корреспонденция, например сохранившаяся переписка между Карлом VIII, Луи де Ла Тремуйем и разными капитанами во время бретонской кампании 1488 г.[258]

Судебные архивы (во Франции – фонды парижского парламента и грамоты о помиловании, выданные королевской канцелярией) не только позволяют подсчитать количество мелких военных эпизодов и взглянуть на разные аспекты деятельности военных с точки зрения права и закона, но и дают точный социальный срез военного сословия. Даже в книгах записей нотариусов или письмоводителей есть перечни, завещания, акты о передачах, где сторонами-участниками являются воины.

Но, может быть, самая полезная и в то же время самая обширная документация – это финансовые архивы общественного и, реже, частного характера: бухгалтерские документы, составленные городскими, княжескими, королевскими властями, дают возможность узнать о принципах набора армии, о численности личного состава и ее изменениях, о расходах; позволяют разглядеть не только командиров, но и простых солдат; увидеть, как решались проблемы индивидуальной и коллективной экипировки и снабжения продовольствием.

Письменной документацией дело не ограничивается. Значение имеют и неписьменные источники. Важные результаты порой дают раскопки на полях сражений: так, в Алжубарроте (Португалия) обнаружены ямы, расположенные рядами или в шахматном порядке, которые, как предполагается, были вырыты в 1385 г. английскими лучниками Джона Гонта, возможно, для того, чтобы вбить колья и таким образом останавливать атаки кастильской кавалерии[259]; обследование ям, куда были сброшены погибшие в битве при Висби (остров Готланд) в 1361 г., позволило, с одной стороны, оценить размеры людских потерь, а с другой – произвести полное научное исследование оборонительного вооружения[260]. До нашего времени сохранилось немало городских стен, замков, цитаделей, укрепленных церквей, фортов, домов-крепостей, возведенных или перестроенных в конце Средних веков: стены Авиньона, Йорка, Ротенбурга и Нордлингена, замки Венсенн, Фужер, Сальс, Карлштейн и Тараскон... Кроме того, из раскопок, из бережно сохраненных боевых трофеев (например, захваченных войсками швейцарских кантонов у Карла Смелого)[261] или из даров по обету, принесенных тому или иному храму[262], но прежде всего – из бывших императорских, королевских, княжеских собраний и коллекций сеньоров в довольно большом количестве до нас дошли шлемы, латы, щиты, части конских доспехов, мечи и различное древковое оружие, наконечники стрел, арбалеты и даже знамена. Сегодня все это в основном хранится в различных музеях: в Арсенале в Тауэре и собрании Уоллеса в Лондоне, Музее армии в Париже, музее Порт де Аль в Брюсселе, замке Святого Ангела в Риме, музее Штибберта во Флоренции, музее Армерия реале в Турине, музее Реаль армерия в Мадриде, коллекции замка Амбрас в Тироле и т. д. Также нужно отметить, что львиная доля сохранившегося оружия появилась после 1450 г. и характеризуется исключительно высоким техническим уровнем и художественным качеством, поэтому не дает полного представления об оружии, действительно использовавшемся простыми воинами на поле боя.

Кроме того, в Европе сохранились десятки артиллерийских орудий всех размеров и калибров, а также несколько ядер и лафетов.

Не менее богата иконография: сколько батальных сцен и изображений воинов на фресках, в станковой живописи, на миниатюрах, рисунках, гравюрах на дереве и меди, в изваяниях, особенно надгробных, ковчегах, статуях святых воинов, на витражах, изделиях из слоновой кости, рельефах, печатях и даже на монетах и медалях!

Несомненно, можно сказать, что это обилие источников относится не только к войне, но и ко всем областям человеческой деятельности; тем не менее, величайшая популярность военной тематики в широком смысле в искусстве конца Средневековья сама по себе показательна: трактаты о военном искусстве в XIV-XV вв. более многочисленны, чем дидактические труды по мореплаванию, сельскому хозяйству, производству тканей и даже по торговле; источники лучше освещают развитие военного костюма, чем штатского; в миниатюрах на одну сельскую сцену приходится множество изображений осад, конных поединков или полевых сражений; что касается большого объема финансовой документации о наемниках, то он свидетельствует о значимости войны в жизни и деятельности государств.

В самом деле, кажется, что в конце Средневековья война всей своей тяжестью навалилась на латинский христианский мир, и без того духовно дезориентированный, неспокойный и даже расколотый, раздираемый глубокими политическими и социальными противоречиями, с ослабевшей и расшатанной экономикой, демографическим спадом. Война в немалой степени способствовала этому долгому периоду упадка, но в то же время депрессия и сложные ситуации, в числе прочих факторов, связанных с войной, сами провоцировали конфликты – получается некий порочный круг, из которого Запад начнет выходить, постепенно и не в полной мере, только после 1450 г. Здесь достаточно напомнить о том, что два последних столетия Средневековья видели неистовства «Больших компаний» во Франции и Испании, «компаний» наемников в Италии, «живодеров» во Франции и на западе германского мира; на это время приходятся многочисленные военные столкновения, позволившие Шотландии укрепить свою независимость; Столетняя война; война за бретонское наследство; походы Филиппа Доброго и Карла Смелого, повлекшие за собой образование, а потом распад Бургундского государства; гражданские войны, династическое соперничество между иберийскими королевствами и внутри них; борьба за господство в Южной Италии; усилия Церкви по восстановлению своей власти в Папском государстве; временный захват Людовиком XI Руссильона; аннексия Бретани Карлом VIII; войны на море между Генуей и Венецией, между германской Ганзой, Данией и Англией; гуситские войны; конфликты между Тевтонским орденом и его соседями; соперничество синьорий и коммун в Тоскане и Ломбардии; экспансия турок-османов (затронувшая, правда, армии и земли латинского христианского мира лишь в малой степени); конец Гранадского эмирата; война Алой и Белой розы. Мало того, что конфликты тогда были особенно затяжными, но они, к тому же сохраняли или приобретали, вне зависимости от продолжительности, очень высокую степень напряженности. Однако, помимо больших войн, целые регионы страдали, порой десятилетиями, от общего ощущения небезопасности и разнообразных локальных проявлений насилия.

То, что в глубине коллективного сознания той эпохи постоянно присутствовала война, подтверждают рассказы путешественников, часто обращавших внимание на воинские качества народов, с которыми они встречались, на достоинства и недостатки укрепленных зданий, увиденных ими во время паломничеств. Так, и в «Путешествии за море в Иерусалим Номпара, сеньора де Комона» читаем: «Из Мезьера в город Памье – два лье: весьма красивый город и богатый, а в оном высокий замок, сильно укрепленный. Из Памье в Фуа – два лье: это превосходнейшее место для крепости, каковая и стоит на высоком утесе, так что ни с одной стороны нет подступа – сверху выстроен замок с добрыми стенами и башнями, а у подножия град великий в тысячу очагов, стеною окруженный, пред ним же протекает река; и сказывают повсюду, что потребна лучшая крепость для такого города у подножия скалы, как этот»[263]. Путешествуя по Западной Европе в 1466 г., немецкий дворянин Лео фон Розмиталь отмечает, что Пул в Англии – неукрепленный город; что Гент, несмотря на его размеры, населенность, торговую деятельность, он не решился бы назвать настоящим городом, ибо с одной стороны там нет никакой стены, он ограничен только рекой. Зато замок Анжер, как замечает Лео фон Розмиталь, «расположен на равнине и полностью окружен снаружи искусственными рвами, а внутри стеной, фланкированной двадцатью пятью башнями, по каковой можно возить тачки. На каждой башне есть по одному рыцарю для защиты оной, и она столь просторна и обширна, что является его местом службы и жилищем»[264].

Территориальную принадлежность человека в XV в. тоже охотно связывают с воинскими качествами рассматриваемых обществ. Свидетельство тому – «Книга по описанию стран» Жиля Волопаса, прозванного Герольдом Берри, современника Карла VII, в которой сделана попытка выработать некую военную этнографию. Вот герцогство Гиень: «Люди здешнего края отважны и легки на подъем, и добрые воины. <...> Все простолюдины – арбалетчики». Швейцарцы: «Эти люди жестоки и грубы и воюют со всеми соседями, даже если ничего от них не требуют; на равнине и в горах совместно можно собрать для войны сорок или пятьдесят тысяч человек». В Верхней Германии «добрые арбалетчики конные и пешие, и стреляют они из арбалетов, сделанных из рога и жил, арбалетов добрых, надежных и крепких, ибо не ломаются». Королевство Неаполитанское располагает «доблестными конными воинами, более многочисленными и лучше оснащенными и одетыми, нежели еще где-либо в Италии». Венгры: «Их страна часто ведет большие войны с сарацинами, и у них малые луки из рога и жил и арбалеты с воротом, из коих они стреляют, и добрые лошади; они легко вооружены, и не любят они для боя спешиваться». «Великое множество воинов» – в Чешском королевстве: «Император и знатные князья германские, вознамерившись покорить их (чехов. – Примеч. пер.) силой, вели великие битвы с ними и много людей из своих потеряли, но покорить их так и не смогли. Когда они идут на бой с немцами, они связывают свои повозки железными цепями, и есть у них палки прочные, на конце же палки железная цепь, а на цепи шар свинцовый, и каждый удар таковой палки сражает человека, и оным способом они всегда отстаивают свои укрепленные повозки»[265]. Здесь можно узнать описание тактики чехов времен гуситских войн с использованием знаменитого вагенбурга (Wagenburg), который по-французски называли также «замком на повозке» («chastiaul sur char» или «chastel charral»). Разумеется, Герольд Берри, автор подробной хроники царствования Карла VII, не мог обойти молчанием военные обычаи англичан, которые «добрые лучники и все суть воины. И когда их король желает вести войско, чтобы воевать во Франции, либо в Испании, либо в Бретани, поскольку он воюет с королем Франции, а означенные страны в союзе с королем Франции, – он направляет их морем для высадки в оных странах, дабы заняли они там земли, какие могут, или же нашли смерть, ежели встретят упорную оборону. Люди народа сего – жестоки и кровожадны. И сами они способны в своей стране воевать друг с другом, и сражения великие устраивают, и таково свойство оного королевства, и воюют они со всеми прочими на море и на суше, и все, что добывают в чужих странах, являясь туда, отсылают в свое королевство, и тем оно богато»[266].

Многие авторы выражают в той или иной форме убеждение, что война настолько укоренилась в Западной Европе, что повлияла на все стороны жизни. Именно это предлагает Оноре Бове, когда, описывая миниатюру, помещенную на фронтисписе его «Древа сражений», объясняет использованный символ: «Недавно мне пришла фантазия поместить в начале книги моей древо печали, и на самой вершине оного древа вы можете видеть владык Святой Церкви, каковые терзают друг друга нападками, и распрями, и войнами <...>. Далее же вы можете видеть великий раздор, баталии и смертоубийства, каковые происходят ныне меж христианскими королями и государями. Далее вы равно можете видеть великий страх и смертоубийства в баталиях, что ведут между собой дворяне и общины». Война присутствует на всех иерархических уровнях власти и общества. Тот же автор, возвращаясь далее к аналогичной идее, пишет: «Я вижу все святое христианство столь обремененным войнами и ненавистью, воровством и распрями, что разве с великим трудом можно назвать какую малую страну, будь то герцогство или графство, чтобы вкушала она добрый мир»[267]. Через два поколения в иных географических и политических условиях эту же мысль повторил Иржи из Подебрад, король Чехии, в прологе к своему «Трактату об установлении мира для всех христианских стран» (Tractatus pacis toti christianitati fiendae), написанному в надежде на то, что «оные войны, грабежи, смуты, пожары и убийства, каковые, как мы поведали с великой печалью, охватили самый христианский мир со всех сторон и вследствие коих поля опустошены, города разграблены, провинции растерзаны, королевства и княжества отягощены бесчисленными скорбями, – наконец окончатся и полностью угаснут и люди возвратятся к должному им состоянию милосердия обоюдного и братства через посредство достохвального согласия»[268]. Точно так же, как и война, ее естественная антитеза, мир (если только он добрый, «не притворный», не «продажный», не «тайный» и не «худой»), которого горячо желают и призывают подданные, на который с большей или меньшей искренностью ссылаются правители и политики, мир, который превозносят официальная церковь, клирики, интеллектуалы, – конечно, одно из ключевых слов в общественной жизни конца Средневековья: все надеются, что наступивший и прочно утвердившийся мир обязательно разрешит основной кризис католического мира.

2. ЭПОХА КАВАЛЕРИИ

«Конь, как известно каждому, составляет важнейшую часть всадника»[269]. Глядя на картины Паоло Учелло («Битва при Сан-Джермано», оба «Святых Георгия»), созерцая конные статуи великих кондотьеров XV в., рассматривая миниатюры, часто довольно посредственной работы, изображающие великие сражения Столетней войны, или ковер Жана де Дайона, сеньора дю Люда[270], или рисунки, иллюстрирующие жизнь и деяния Ричарда Бьючема, графа Уорика[271], видишь, что на театре военных действий господствует тяжеловооруженный всадник, действующий преимущественно копьем и мечом, даже если ему нередко приходится спешиваться для боя. Этого всадника французские источники называют «кавалеристом», «копьем», «мечом», а также, по крайней мере в XIV в., «бацинетом» или «доспехом». В Германской империи используются выражения «копье» (Lanze), «копье» (Spiess), «меч» (Gleve), «шлем» (Helm)[272]. В Англии говорят «вооруженные люди» (men at arms, homines ad arma, homines armati)[273].

Если присмотреться внимательней, то выяснится, что категория кавалеристов не ограничивается каким-то одним, полностью стандартизованным типом воина. Прежде всего потому, что между 1320 и 1500 г структура защитного вооружения пережила определенную эволюцию: еще в первой половине XIV в металлические пластины закрывали только небольшие участки тела бойца (прежде всего конечности), а грудь в основном была защищена кольчугой, тогда как в XV в и конечности, и голову, и туловище, как скорлупа, покрывает «белый доспех», тогда как кольчуга являлась незначительным аксессуаром, она прикрывала тело ниже пояса или горло. Наконец, потому, что в одно и то же время в разных регионах, а также у разных людей, в зависимости от их финансовых возможностей, доспехи различались по качеству и стилю. Около 1360 г в Италии иногда можно было уже по внешнему виду отличить итальянского кавалериста от английского, бургундского, немецкого, бретонского или венгерского. Кроме того, кавалерист с титулом графа, барона или баннерета имел обычно не только лучшую экипировку, чем простой рыцарь, оруженосец или дворянин, не только более сильную, быструю, породистую лошадь, но и более многочисленную свиту. В соответствии с уставом для дружины, которую город Пиза собирался нанимать в 1327-1331 гг., каждый баннерет заальпийского происхождения мог иметь трех конных ординарцев (equitatores), рыцарь – двух, а непосвященный в рыцари – одного. Контракт (endenture), заключенный в Англии в 1440 г между Хэмфри, графом Стаффордом, и сэром Эдвардом Греем, рыцарем-башельером, предусматривает, что последний за разные льготы, перечисленные весьма скрупулезно, должен будет нести службу за морем с одним оруженосцем, тремя йоменами (yeomen), одним грумом (groom), одним пажом и семью лошадьми, если останется на этом уровне дворянской иерархии, но если он станет бароном, его свита должна будет увеличиться до двух оруженосцев, четырех йоменов, одного грума, двух пажей и десяти лошадей[274].

В общем и целом проявляется тенденция к увеличению и утяжелению оснащения. Во Франции середины XIV в. «доспех» (armure de fer) соответствовал двум людям (один из них боец) с двумя лошадьми. А уже в XV в. правила предписывают, чтобы в укомплектованном «копье» было три человека, все конные, из которых один – собственно кавалерист, один – вспомогательный воин, «кутилье» (coutiher), и один паж. Эта норма была принята в войсках Карла Смелого. Видимо, такая замена произошла в последние десятилетия XIV в., несомненно, из-за изменения тактики на поле боя. Действительно, в 1380-е гг. впервые начинают упоминать «больших слуг», сопровождающих оруженосцев и рыцарей. Убедительно подтверждает эту эволюцию Филипп де Мезьер, предлагая в уставе своего будущего ордена «рыцарства Страстей Иисусовых» следующее: пусть магистр святого рыцарства < >, отправляясь в сражение, в походы и на войну, будет иметь при себе оруженосца в полном вооружении, малого слугу, каковой понесет его копье и шлем либо бацинет, другого, большого слугу, облаченного в жак, каковой понесет его кольчугу, и пешего слугу – он поведет вьючную лошадь, итого для войны и походов оный рыцарь будет иметь пять лошадей и четырех человек» Что касается брата-рыцаря, у него будет «для походов < > три либо четыре лошади, смотря по его заслугам, и три человека, из которых один или двое будут бойцами»[275].

Условия кондотты, заключенной в 1432 г. между Флоренцией и Микелетто дельи Аттендоли, оговаривают, что каждое «копье», предоставленное последним, будет включать в себя одного капитана, одного конюшего или помощника и одного пажа с двумя лошадьми и одним ронкином (unum caporalem, unum equitatorem sive piactum, et unum paggium, cum duobus equis et uno ronzeno). Точно так же, за исключением нескольких случаев меньшей или большей численности, «копья», которые Папское государство использовало в войнах середины XV в., состояли из одного командира копья (caput lancee), или носящего оружие (armiger), одного пажа (pagius, ngazzus) и, наконец, одного ординарца (plattus, placto или platto), причем двое последних – верхом на вьючных лошадях или мулах[276]. В конце XV в. здесь, как и в других местах, также ощущается гигантомания кондотта 1483 г. между Эрколе Бентивольо и Флоренцией предусматривает «четырех лошадей на кавалериста в кирасе, причем верховая лошадь кавалериста будет высокой, сильной и хорошей стати». Более того, в проекте 1472 г., относящемся к миланской армии, 136 эскадронов включают в себя всего 3604 кавалериста на 24 617 лошадей, т е в среднем по семь лошадей на кавалериста[277].

Власти, набиравшие войска, конечно, заботились о качестве вооружения и верховых животных. Пизанский устав 1327 г. не допускает, чтобы наемники имели лошадей дешевле 25 флоринов, скакунов – дешевле 15 флоринов, вьючных лошадей – дешевле 20 флоринов. Окончательную формулировку этих требований можно найти в военном уставе Карла Смелого за 1473 г.: кавалерист ордонансного копья должен иметь полный доспех, включая салад с подбородником или барбют, латный воротник, длинный, негнущийся и легкий колющий меч, нож-кинжал, прикрепленный к седлу слева, и булаву, подвешиваемую справа, коня с налобником и в доспехе, чтобы он мог скакать и о его доспех ломалось копье; что касается кутилье, то ему положены легкая кольчуга или корсет на немецкий манер, салад, латный воротник, наручи и поножи, короткая пика с перекладиной – достаточно жесткая и легкая, чтобы ее можно было держать горизонтально, как маленькое копье наперевес, а также добрый меч и длинный обоюдоострый кинжал. Его лошадь должна стоить не менее 30 экю. Об экипировке пажа ничего не сказано, зато известна минимальная цена его верхового животного – 20 экю. Наконец, кавалеристу дозволялось приобретать четвертую лошадь для поклажи[278].

Однако в разных регионах Запада отмечается и наличие элементов легкой кавалерии: до середины XIV в. – английские хобелары; после первых поражений Столетней войны в войсках второго монарха из династии Валуа, Иоанна Доброго, появились «всадники» (gens de cheval); во Франции и Бургундии XV в. существуют «всадники в легкой кольчуге» и «глефщики», легкие конники, «полукопья», «копья малого ордонанса». Совершенно особую тактическую роль отводили легкой коннице на южной и восточной периферии Европы: это – испанские конники (genetaires), венгерские наездники, венецианские страдиоты. Коммин дает следующее определение последним в связи с их участием в битве при Форново (1495 г.): «Стратиоты напоминают мусульманских конников, и одеты они и вооружены, как турки, но на голове не носят уборов из полотна, называемых тюрбанами; люди они суровые и круглый год спят на открытом воздухе, как и их лошади. Они все греки, родом из тех мест, которыми владеют венецианцы; одни из Наполи-ди-Романия в Морее, а другие из Албании, из-под Дураццо. У них хорошие турецкие лошади»[279]. Молине добавляет, что это люди «весьма странные, заросшие бородами, без доспехов и без чулок, в одной руке они носят маленький щит, а в другой – короткое копье»[280]. К легкой кавалерии принадлежит и то «великое множество ломбардцев и гасконцев, лошади коих ужасны и привычны к повороту на скаку, французам же, пикардийцам, фламандцам и брабантцам непривычно было это видеть», отмечает в 1410 г. Монстреле, описывая воинскую свиту герцога Орлеанского[281].

Уже упоминавшиеся выше конные стрелки (арбалетчики и прежде всего лучники) – распространенное явление в армиях конца Средневековья. В Англии конные лучники появляются в начале царствования Эдуарда III. Например, в октябре 1339 г. король Англии выдвинул к северным границам Франции, помимо отрядов союзников, примерно 1600 кавалеристов, 1500 конных лучников и 1650 пеших лучников и копейщиков. В дальнейшем, с одной стороны, процент кавалеристов имел тенденцию к снижению, а с другой – большинству лучников теоретически полагалась лошадь, даже если на поле боя им приходилось спешиваться, чтобы сражаться, и из-за различных обстоятельств они не могли заменить лошадь. Так, во время похода, завершившегося договором в Пикиньи 1475 г., Эдуард IV насчитывал в своей армии добрую тысячу кавалеристов и в десять раз больше конных лучников[282].

Франция времен Валуа, быстро понявшая преимущества длинного лука, тоже постаралась набрать в войско конных стрелков; конных арбалетчиков, в основном испанского или итальянского происхождения, в армиях Карла V и Карла VI можно было встретить немало. В начале XV в. соотношение было таким: один конный стрелок на двух кавалеристов. Потом, после битвы при Азенкуре и, безусловно, вследствие большого наплыва шотландцев, пропорция изменилась до двух стрелков на одного кавалериста, в то же время, лук стали все больше предпочитать арбалету, так что по регламенту 1445 г. комплектное «копье» включало в себя не менее шести человек и шести лошадей: кавалериста с двумя ординарцами и двух конных лучников, в распоряжении которых был один верховой слуга. В подражание Франции Бургундское и Бретонское государства в третьей четверти XV в. применили те же принципы организации.

В Италии, Испании и в большей части германского мира конные стрелки также упоминаются, но встречаются реже.

Естественно, власти старались обязать набранных ими конных стрелков, как и кавалеристов, иметь единообразное оружие нападения и защиты. В соответствии с уставом флорентийских наемников 1369 г. каждый английский лучник, служащий в отрядах наемников, например, у кондотьера Джона Хоквуда, должен был иметь набрюшник или кирасу, железную шляпу (cappellino), железные перчатки, лук, стрелы, меч и нож. В контракте (endenture) 1440 г. времен английской оккупации Нормандии предусматривается, что некий Джеймс Скидмор будет служить «в качестве кавалериста с шестью лучниками в своем отряде, все – конные и все люди – хорошо подобранные, а равно хорошо и достаточно вооруженные, экипированные и оснащенные, каждый соответственно своему званию: означенный Джеймс Скидмор будет иметь полный доспех, при бацинете либо саладе с забралом, копье, секиру, меч и кинжал; все же означенные лучники иметь будут добрые защитные жаки, салады, мечи и колчаны не менее чем по сорок стрел»[283]. Рассказывая о кампании в Нормандии 1449-1450 гг., Жан Шартье, официальный летописец монархии Валуа, упоминает «лучников конных, облаченных большей частью в бригантины, поножи и салады; латы большинства из них были отделаны серебром, либо, по меньшей мере, носили они жаки или добрые кольчуги»[284]. В военных ордонансах Карла, герцога Бургундского, различаются два больших разряда конных стрелков:

а) лучник с лошадью стоимостью не менее 6 франков, в саладе без забрала, латном воротнике и либо в легкой кольчуге, либо лучше в короткой кольчуге-пальто без рукавов, поверх которой надет жак из трех полотнищ провощенного холста, с подкладкой из десяти простых холстин; имеет добрый лук и добрый колчан на тридцать стрел, двуручный меч, негнущийся и рубящий (им можно и колоть), обоюдоострый кинжал, сапоги без острого носка, чтобы легко слезать с лошади, а также короткие шпоры;

б) арбалетчик, вооруженный простым арбалетом или арбалетом с воротом, носящий легкую кольчугу или корсет, верхом на лошади ценой не менее 10 экю[285].

Добавим, что для гужевого транспорта, например, боевых повозок, как у гуситов, а также артиллерии, особенно с середины XV в., в более или менее значительном войске требовались сотни лошадей. Правда, иногда в Италии, Испании, а то и в Шотландии и даже в Нормандии из-за того, что лошадей было мало, приходилось использовать для перевозки багажа мулов, ослов, волов и быков.

В этих условиях понятна важность ремонтировки лошадей. Ремонтировка лошадей (или restauratio equorum), упоминавшаяся уже в XIII в., до последних лет XIV в. в Англии и Франции предполагает предварительный осмотр лошадей маршалами и их представителями, чтобы избежать обмана, если придется платить. «И будут сии боевые лошади должным образом оценены, и согласно таковой цене сделана будет ремонтировка, ежели ни одна из оных лошадей не была утрачена на службе у означенного нашего сеньора» – формула, регулярно встречающаяся в военных контрактах Джона, герцога Ланкастерского, заключенных с различными капитанами с 1367 по 1399 г.[286] В Италии особый чиновник (bullator equorum) должен был составлять список (scriptio, descriptio), куда вносились имя, прозвище, чин, имя отца и место происхождения каждого наемника, а также описание лошадей. Вот «копье» Браккио ди Бальони из Перуджи, нанятого со своими людьми папой Пием II в 1458 г.: «Благородный господин Браккио ди Бальони из Перуджи сын Малатесты, конь гнедой, норовистый, с белыми задними ногами; Кателано де Аримино сын Петра, конь серый, белая нога справа, течь из носа; Пандульфо де Мундавио... конь серый весь в рыжих пятнах, немного текут глаза»[287]. Иногда в списках воспроизводился и рисунок тавра лошади.

Уже из-за стоимости лошадей воины старались бережно обходиться с ними. Такой обычай существовал, в частности, у французов, если верить Гийому Грюэлю. В «Хронике Артюра де Ришмона» он пишет: «Известно, что французы весьма жалеют своих лошадей»[288]. Боевые лошади считались не менее выгодной добычей, чем доспехи и даже драгоценности; рассказывая о грабеже, учиненном в 1477 г. на территории Везуля шотландцами, находившимися на службе у Людовика XI, Молине пишет: «Они потеряли драгоценности, цепи, посуду и сто лошадей по сто экю каждая, и стоимость добычи дошла до тридцати тысяч экю»[289]. Разумеется, цена боевых лошадей (боевых коней, скакунов, иноходцев, вьючных лошадей) менялась в зависимости от соотношения предложения и спроса. Именно это отмечает Оливье де Ла Марш в 1445 г., накануне создания Карлом VII ордонансных рот: «Породистые лошади в то время стоили во Франции весьма дорого, и не могло быть речи о продаже хорошей лошади менее чем за пятьсот, а то и за тысячу реалов или за тысячу двести, а причиной сей дороговизны был слух, что выходит ордонанс для кавалеристов во Франции, и будут распределять их по командирам и ротам, и выбирать и избирать по именам и прозвищам. И всякому дворянину казалось: ежели он явится на добром коне, он будет лучше принят, воспринят и оценен»[290].

Возможно, для улучшения породы, и прежде всего для того, чтобы иметь более сильных и быстрых коней, в конце Средневековья во Францию довольно активно ввозили лошадей. Из Германии поступали животные мощные, крепко сложенные, способные выдержать воина в самом тяжелом вооружении. Из Англии ввозились иноходцы, но более всего ценились лошади испанского и итальянского происхождения.

Импорт иберийских лошадей, упоминаемый по меньшей мере с XIII в., тем более примечателен, что в Испании, судя по всему, было немного лошадей. Судя по рассказу Антуана де Лалена о поездке в Испанию эрцгерцога Филиппа Красивого в 1501-1502 гг., желанием устранить нехватку лошадей и объясняются усилия, которые в конце XV в. предприняла Изабелла Католическая. «Сия королева, видя, что ее дворяне ездят все больше на мулах, а ежели им приходится облачиться в латы и сесть на коня, владеют оным хуже некуда, и принимая в рассмотрение, что ежедневно можно ожидать войны с французами, либо с маврами, либо с теми и другими в одно время, повелела, дабы никто, сколь бы высоким сановником он ни был, если только он не священник либо клирик, не ездил бы на муле; все должны ездить лишь на лошади, а лошади должны быть высотой пядей в пятнадцать или более, дабы лучше годились для войны; и даже короля, супруга своего, обязала к этому и указала, дабы живущие на границе с французами ездили бы на наш манер, а соседствующие с маврами – в седлах с короткими путлищами (a la jennette)»[291].

3. МЕТАМОРФОЗЫ ПЕХОТЫ

В 1330-1340 гг. пешие воины составляли в большинстве европейских стран еще очень значительную часть войска. Планы набора войска, датируемые первыми годами правления Филиппа Валуа, предусматривают возможность или необходимость набрать в три-четыре раза больше пехоты, нежели кавалерии. Во время летней кампании 1335 г. против Шотландии правительство Эдуарда III содержало более чем 15 000 воинов, из них 3200 были кавалеристами, 4000 – конными лучниками и 7800 – пехотинцами, половину из которых составляли лучники. Один документ 1357 г. уточняет «число соратников, смотр которым делался как в больнице Сен-Жак близ Фонтараби, так и в Сен-Жан-де-Люз перед отправкой морем в Наварру на службу к государю королю» Карлу Наваррскому. Они составляли десять рот разной численности, в общей сложности включавших в себя 224 кавалериста и 1120 пеших воинов. В снаряжение последних входили, в частности, кольчуги (lorigones), бацинеты, пластинчатые усиления доспехов, павезы, щиты под названием таблачос (tablachos), арбалеты[292]. В XIV в. во Флоренции треть пехотинцев была вооружена копьями и рогатинами, треть – арбалетами или легкими луками, треть – мечами и большими широкими павезами, либо тарчами, либо удлиненными щитами. Устав флорентийских наемников 1369 г. оговаривает также вооружение арбалетчика: не только арбалете принадлежностями, но еще и нож, кираса и черепник.

Несмотря на все это, видимо с середины XIV до середины XV в. пехота качественно и количественно теряет свое значение, по крайней мере, на некоторых полях сражений и театрах военных действий. Этот регресс, или определенный спад, можно проследить по составу английских экспедиционных корпусов на континенте: пикинеры и копейщики исчезли, почти полностью уступив место лучникам, которые хоть и спешивались для боя, но обычно имели лошадей для переезда с места на место. Точно так же во Франции Иоанн Добрый, а потом Карл V и его наследники сочли бесполезным, с военной точки зрения, и опасным, с политической, – широкое использование отрядов коммун, отдав предпочтение, с одной стороны, найму арбалетчиков в Испании, Италии и Провансе, с другой – небольшим отрядам стрелков и павезьеров, которых присылали определенные города. И в Италии первой половины XV в. пешие воины, хотя никогда не исчезали как род войск, заметно уступали по численности всадникам. Союз, заключенный в декабре 1425 г. между Флоренцией и Венецией, предусматривал, что последняя в военное время будет содержать 8000 всадников и только 3000 пехотинцев. В понтификат Мартина V Папское государство участвовало в двух больших войнах: в 1421-1422 гг. оно выставило 3700 всадников и 400 пехотинцев, в 1428-1429 гг. – 3000 всадников и 1100 пехотинцев[293]. Достаточно показательна в этом отношении кондотта от 13 ноября 1432 г. между Флоренцией иМикелетто дельи Аттендоли: последний должен был предоставить 600 «копий» (т. е. 1800 лошадей) и 400 пеших воинов, в том числе 200 арбалетчиков, 100 пехотинцев с «длинными копьями» и 100 павезьеров.

К середине XV в. положение изменилось. Военачальники оценили (возможно, снова поняли) преимущества многочисленной пехоты, более экономичной (как раз из-за отсутствия лошадей, более легкого багажа и гораздо меньшей – в два-три раза – стоимости защитного вооружения, по сравнению с вооружением всадника) при условии, что она обучена, сплочена и имеет хороших командиров. Создание в 1448 г. Карлом VII вольных лучников отвечает этим требованиям: предполагалось создать резерв численностью около 8000 человек, которые, в принципе, должны были регулярно проводить учения и заранее знали, к какой роте им следует присоединяться в данный момент и под началом какого командира служить. Забота о качестве их экипировки возлагалась на приходы. Таким образом, институт вольных лучников оказался прямым преемником (только при избирательном подходе) бывшего всеобщего арьербана, который теперь сочли бесполезным, или же следствием распространения на сельскую местность принципа организации стрелковых рот, или братств, этот институт был обязан своим расцветом, начиная со второй половины XIV в., городам. Надо полагать, одно время вольные стрелки (лучники, арбалетчики, глефщики, а вскоре и стрелки из ручных кулеврин) считались удачной находкой: ведь сразу по окончании войны с лигой Общественного блага Людовик XI удвоил их численность и учредил этот институт в тех областях королевства, где до тех пор его не знали. Однако победы, одержанные швейцарцами над Карлом Смелым, убедили короля в том, что вольные лучники – отнюдь не лучшее решение. Последней каплей стало поражение при Гинегате в 1479 г. Он распустил вольных лучников и заменил их швейцарскими наемниками, набранными за большую плату, и французской пехотой, вооруженной луками, а также пиками на швейцарский манер и алебардами – на немецкий[294], призывавшейся на год – не только для того, чтобы иметь войско постоянно «под рукой», но и для того, чтобы оно привыкало к совместным учениям. Эти первые пехотные полки не пережили восшествия на престол Карла VIII и сокращений бюджета, на которые пришлось пойти французской монархии. В 1488-1492 гг., во время войн с Бретанью и Максимилианом Габсбургом, французская пехота состояла из вольных лучников, нескольких рот швейцарцев и отрядов, набранных в Пикардии, Нормандии или в Гаскони только на время кампании. Эта пехота была разного качества, зато многочисленной: в большой армии могло насчитываться до 20 000 пеших воинов, а то и больше.

Естественно, Карл Смелый, всегда готовый к нововведениям в военном деле, не мог не сознавать того, насколько важно иметь хорошую пехоту. Он заботился о том, чтобы не только в разных «коммунах», аналогичных французскому ополчению[295], но и в его ордонансных ротах всегда были пешие воины. Абвильский ордонанс от 31 июля 1471 г. предусматривал набор 1250 кавалеристов (и столько же кутилье), 3750 конных лучников, а что касается пехоты – 1250 арбалетчиков, 1250 кулевринеров и 1250 копейщиков. Вероятно, он намеревался перенять тактику швейцарцев, которых видел в 1465 г. в битве при Монлери на службе у герцога Иоанна Калабрийского; они, как позже напишет Оливье де Ла Марш в своих «Мемуарах», «ничуть не страшились конницы, ибо объединялись по трое совместно, один копейщик, один кулев-ринер и один арбалетчик, и столь искусны были в военном ремесле, что при надобности выручали друг друга; и был при них один лучник из личной охраны графа Шароле, по имени Саваро, весьма хорошо показавший себя вместе с оными швейцарцами»[296]. Позже – может быть, для того чтобы дать лучший отпор кантонам, может быть, из-за трудностей с ремонтированием и снабжением и из-за неудобной местности – доля пехоты в комплектном бургундском «копье» увеличилась: на одного кавалериста приходится девять пеших воинов, трое из которых были лучниками, трое – копейщиками и трое – кулеври-нерами либо арбалетчиками.

В Кастилии во время завоевания Гранады пехота (peones) значительно превосходила легкую кавалерию[297]:

Война в Средние века

В Италии в третьей четверти XV в. существовали следующие типы пехотинцев (fanti):

а) копейщики (lanceri) с длинным или коротким копьем по необходимости;

б) арбалетчики (balestrieri), вооруженные простым арбалетом или арбалетом с воротом (ad molinellum);

в) лучники (arceri), хотя лучники английского происхождения после 1430 г. почти полностью исчезли;

г) пикинеры (picchieri);

д) щитоносцы (rotularii) с маленькими круглыми щитами;

е) тарченосцы (targhieri, или targhe), действующие вместе со стрелками;

ж) скопитарии (schiopettari, или schioppeteri), вооруженные скопитусами (scopetti) из бронзы или железа. Долгое время они входили в состав только гарнизонных частей для защиты городов или крепостей, но с 1430-1440 гг. их можно встретить уже на поле боя – в 1448 г. в битве при Караваджо в армии Франческо Сфорца было столько скопитариев, что из-за дыма им трудно было ориентироваться[298].

Но самой примечательной была, конечно, пехота старинных союзов Верхней Германии. Воинская репутация швейцарцев сложилась довольно рано, свидетельство тому – хроника начала XIV в., написанная францисканцем Иоанном Винтертурским, который с восхищением говорит об их алебардах. В то время горные кантоны Центральной Швейцарии (Ури, Швиц и Унтервальден), первоначальное ядро Швейцарской конфедерации, становятся поставщиками пеших наемников для службы у разных иностранных государств, но, возможно, прежде всего у городов на равнине, таких как Цюрих и Берн: последний в битве при Лаупене в 1339 г. против австрийской армии поставил в авангард своих сил отряд горцев.

После победы при Земпахе в 1386 г. эта тенденция усилилась и сеймы начали издавать первые запреты на службу за рубежом. Экспорт воинов теперь захватил не только горные районы, но и города с их окрестностями: с 1422 г. Цюрих запрещает своим гражданам и подданным «искать войны» за плату как у членов Конфедерации, так и у иноземных властей. К 1424 г. относится первое свидетельство об официальной просьбе извне: флорентийские послы ходатайствуют перед сеймом Конфедерации о предоставлении помощи – 10 000 наемных воинов. Что касается Франции, то будущий Людовик I во главе «живодеров» вступил в схватку со швейцарцами и разбил их в битве при Санкт-Якоб-ан-дер-Бирс близ Базеля в 1444 г.[299] Швейцарцы стяжали славу, прежде всего, в битве при Монлери: Коммин отмечает, что со стороны Лиги в ней участвовало «500 швейцарских пехотинцев; последние впервые появились в нашем королевстве, проложив путь другим, которых стали впоследствии призывать, так как они, где бы ни воевали, всюду проявляли большую храбрость»[300].

С некоторым запозданием значение пехоты явно начинает возрастать и в германском регионе. В 1422 г. на рейхстаге в Нюрнберге император Сигизмунд и князья договорились сформировать две армии против гуситов: одна – для войны с ними на уничтожение, другая – для снятия осады с крепости Карлштейн. Если первая состояла из кавалеристов и лучников (впрочем, более многочисленных, чем конница), то во второй преобладание пехоты было подавляющим – 1970 «копий» на 37 400 пехотинцев; на практике предполагаемая численность достигнута не была, и имперские силы составили всего 1656 всадников (т. е. 552 «копья») и 31 000 пехотинцев.

Но особенно важным было появление в последние годы XV в. ландскнехтов. По происхождению, по крайней мере в Верхней Германии, их традиционно связывают с объединениями молодежи, воинскими союзами молодых (Knabenschaften), бандами «слуг» (Knechte), которые то вели частные войны, грабя путешественников, отбирая урожай и угоняя скот ради собственной выгоды, то нанимались на службу к городам, например, когда те объединялись в федерации для борьбы с князьями или рыцарскими союзами. Эти молодежные братства, разнузданные и дикие, порой называли «вольницами». Например, в 1376 г. на службе у швабских городов было «много пеших воинов из вольниц, в толстых жаках, с копьями и арбалетами»[301]. По крайней мере, первое время большинство ландскнехтов происходили из Верхней Германии, с окраин Швейцарии – от Форарльберга до Зундгау. Как социальную основу для нового вида войска их смогло использовать государство, т. е. Максимилиан Габсбург, видимо, последовавший советам бывших вассалов Карла Смелого, таких, как графы Ромон и Нассау – свидетелей поражений своего повелителя от швейцарцев. Именно для того, чтобы «дать встряску французам на границах» Фландрии, в 1486 г. римский король впервые использовал швейцарцев, а также ландскнехтов (Landsknechte), т. е. «наемников», в противоположность наемникам из Чехии (трабантам) или из Швейцарии: «Ему дали совет собрать великое множество воинов, из которых швейцарцев у него было от трех до четырех тысяч и столько же немецких ландскнехтов, а также немало пикардийцев, геннегаусцев и прочих, как конных, так и пеших, числом от четырнадцати до пятнадцати тысяч, под началом монсеньора Филиппа Клевского, князя де Шиме, графа Нассау и прочих вождей и воинских капитанов»[302]. Но за предыдущий год Молине упоминает вступление в город Гент, «в самом прекрасном строю и пешим порядком», «монсеньора графа Нассау, сеньора де Монтиньи, сеньора де Пальма и прочих во главе пяти тысяч немцев, шествовавших колонной по восемь человек в ряд»[303].

Итак, к 1500 г. во многих странах Запада появилась пехота, очень непохожая на пеших воинов, традиционно использовавшихся на протяжении всего Средневековья. Она состояла из больших групп пехотинцев, получивших определенную воинскую специальность и обученных, входящих в состав частей, тактика которых предполагала глубокое построение; уже благодаря самой своей многочисленности, эти части лучше противостояли атакам конницы, которой в результате пришлось найти новые приемы боя.

4. АРТИЛЛЕРИЯ

Современники быстро осознали, насколько серьезно изменило военное искусство появление артиллерии. Именно технические новшества имеет в виду Жан де Бюэй, когда пишет в «Юноше»: «Со дня на день и все более и более множатся изобретения людей и обновляются приемы деятельности <...>, и сейчас есть много вещей и хитроумных изобретений, о которых другие не знали и не использовали их»[304].

Технические аспекты

История изобретения пороха и появления пушек и боеприпасов очень скоро обросла мифами и легендами. Петрарка, благоговевший перед греко-римской цивилизацией, полагал, что древние не могли не знать о применении пороха. То же суждение встречается в письме папы Пия II герцогу Федериго Урбинскому: «У Гомера и Вергилия можно найти описание всех видов оружия, используемых в нашем веке». Вальтурио, автор трактата «О военном деле» (De re militari) (1472 г.), видит в Архимеде изобретателя пушек. Правда, тогда же Франческо ди Джорджо Мартини отмечал, что если бы у древних были пушки, в развалинах их крепостей нашлись бы амбразуры»[305].

Авторы, сожалеющие об изобретении артиллерии и пороха, приписывают его чужеземцам или, скорее, неверным (туркам и китайцам). Флавио Бьондо в «Риме торжествующем» (Roma Triumphans) (1455-1463 гг.) возлагает ответственность за изобретение пороха на одного немца середины XIV в. и относит его первое употребление к Кьоджинской войне между Генуей и Венецией (1378-1381 гг.). В 1493 г. Антонио Корнадзано дополняет легенду, утверждая, что этот немец был монахом-алхимиком и обучал венецианцев в 1380 г. Позже этого монаха переселили в конец XIII в. и дали ему имя – Бертольд Шварц из Фрайбурга. Испанские источники предлагают другую версию: первыми использовали порох мавры в 1343 г., во время войны с Альфонсом XI.

Традиционно подчеркивался дьявольский характер этого изобретения. Джон Мирфилд около 1390 г. говорит об «этом смертоносном дьявольском инструменте, каковой обычно зовут пушкой (gonne)». Франческо ди Джорджо, сам военный инженер, присоединяется к тем, кто определяет это изобретение как «не человеческое, но дьявольское». В XV в. «Книга о секрете артиллерии и пушечного дела» приписывает его «мастеру Бертрану, великому чернокнижнику» и алхимику. Но главную роль здесь якобы сыграл случай. Сначала мастер просто хотел получить «красивую краску, сходную с золотом, для изготовления коей взял он селитру, серу, свинец, масла и оные субстанции смешал и поместил смесь в глиняный горшок, каковой, должным образом закупорив, поставил на огонь». Когда ингредиенты нагрелись, горшок, конечно, взорвался. Алхимик повторил опыт, использовав тщательно закрытый медный горшок. Тогда он понял, как можно использовать эту взрывную силу, усовершенствовал пропорции и «заказал устройство на манер пушки». Так якобы было открыто «пушечное дело»[306]. Связь магии и артиллерии обнаруживается и в истории о «бомбардире» из Меца по имени Камуфль, о котором приблизительно в 1437 г. говорили, «что он трижды в день стрелял, когда пожелает, и прибегал к магическому искусству»[307].

Вернемся к тому, что нам известно более или менее достоверно. Первое упоминание формулы пушечного пороха встречается в китайском тексте 1044 г. «Вуцзюн цзунъяо» (Wujung zongyao). Этот порох служил для производства дымовых, зажигательных, разрывных снарядов. В конце XIII в. его широко использовали монголы, например, при попытках вторжения в Японию (1274 и 1281 гг.). Вскоре снаряды (прежде всего зажигательные стрелы) стали метать с помощью пороха, предварительно вставив их в направляющую трубку из толстого бамбука, дерева, железа или бронзы.

Эти изобретения и технологии попали на Запад из мусульманских стран. Некий андалусский ботаник, умерший в Дамаске в 1248 г., называет селитру «китайским снегом»; в Персии то же вещество именовали «китайской солью». Возможно, монголы использовали примитивное огнестрельное оружие в битве при Сайо в Венгрии (1241 г.). С середины XIII в. мавры кладут порох в различные снаряды, метаемые из катапульт или требюше. На Западе первый известный рецепт пороха датируется 1267 г. (Роджер Бэкон).

Скопитусы (sclopeti, sclopi) якобы использовались при обороне Форли воинами Гвидо ди Монтефельтро в 1284 г. Одиночное свидетельство сомнительно. Первые надежные данные появляются на сорок лет позже. Изображение пушки в виде горизонтально лежащего на козлах горшка, из которого выходит стрела, встречается на одной миниатюре из трактата «О примечательном, мудром и благоразумном» (De notabilitatibus, sapientiis et prudentiis) Вальтера из Милимете (1326 г.)[308]. Вероятно, имеется в виду одна из машин для метания «болтов» («carreaux», «garrots»), которые часто упоминают источники середины XIV в. и более поздние. Что касается слова «пушка» (фр. canon), происходящего от греческого kanun или латинского canna – «труба», то оно впервые появляется во флорентийском документе от 11 февраля 1326 г., которым Синьория назначает двух лиц «для изготовления <...> железных труб и пушек из металла»[309]. Новую артиллерию, вероятно, использовали во время Мецской войны 1324 г. и, определенно, – два немецких рыцаря при осаде Чивидале (Фриули) в 1331 г. Бомбарды упоминаются в сообщениях об осаде Бервика-на-Твиде в 1333 г. В 1341 г. город Лилль держал «мастера громовых дел» (maistre de tonnoire). В 1346 г. Ахен имел «железную трубу для громовой стрельбы» (busa ferrea ad sagittandum tonitrum). Двумя годами позже Девентер располагал тремя «пушками» (dunrebussen). В 1341 г. Лукка передает Гиберто да Фольяно, своему капитану, «железную пушку для метания железных ядер», а в то же время в Брешии два кузнеца получают материалы, заказанные, чтобы выковать «трубу для метания мячей» и «железную пушку трубообразную и ядра железные»[310]. В Папском государстве пушки и бомбарды упоминаются в 1350 г. в связи с войной в Романье. Счета свидетельствуют о «1050 фунтах железа, обработанного и необработанного, для изготовления ядер для бомбард» и «226 ядрах железных для бомбард» общей массой в 88 фунтов[311]. Англичане не только почти наверняка использовали порох и выпустили несколько снарядов в битве при Креси (1346 г.), но и отправили из Лондона для осады Кале (1346-1347 гг.) десять пушек, огнестрельные боевые повозки, свинцовые ядра и порох. Один документ от 10 мая 1346 г. говорит о 912 фунтах селитры и 886 фунтах серы, закупленных у одного аптекаря в Лондоне «для дела самого короля ради его пушек» (ad opus ipsius regis pro gunnis suis)[312]. Во Франции первые упоминания об артиллерийских орудиях датируются 1338 г. В 1340 г. во время осады Камбре один дворянин, специалист по новому оружию, сир Гуго де Кардайяк заказал десять пушек на скромную сумму в 25 ливров 2 су 6 турских денье, тогда как чрезвычайно необходимые для применения этих орудий селитра и кусковая сера обошлись в 11 ливров 4 су 3 турских денье. В 1346 г. тот же сеньор предполагает использовать 22 пушки для обороны замка Биуль (Тарн-и-Гаронна). 29 апреля 1345 г. Рамундус Аркерии, «артиллерист короля Франции в Тулузе», расписывается в получении определенной суммы на «2 железных пушки, 200 налитых свинцом ядер и 8 фунтов пороха»[313].

Таким образом, лет за двадцать и путями, проследить которые не представляется возможным, новое изобретение распространилось по всему Западу – вероятно, начиная с Италии. Правда, в периферийных регионах оно еще долго было неизвестно: первое упоминание об артиллерии в Шотландии датируется только 1384 г.

С середины XIV в. описания пушек появляются в учебных трактатах и нарративных источниках. Одно из первых было сделано Жаном Буриданом в его «Вопросах к книгам „Метеорологии“ Аристотеля»: «Сила действия этого газа проявляется в сих устройствах, называемых пушками (canalibus), из которых посредством газа, порожденного щепоткой пороха, испускают большие стрелы либо свинцовые ядра с такой силой, что никакой доспех не может им противостоять»[314]. «Хроника Тарвиса» (Chronicon Tarsivinum, 1376 г.) более подробно сообщает об «этих бомбардах, каковых доселе не видели и речи о которых никогда не слышали в Италии, что чудесным образом сделаны венецианцами. И верно, бомбарда есть железное устройство весьма могучее: спереди у него обширный канал, куда помещают круглый камень той же формы, что и канал, а сзади – труба вдвое длиннее, чем оный канал, с каковым она связана, но более узкая; и в сию трубу кладут черный порох, что делается из селитры, серы и древесного ивового угля, сквозь вход в оную трубу со стороны дула. И то отверстие означенного дула далее замыкается деревянным затвором, вставляемым внутрь; после же того, как с другой стороны вложат круглый камень, к малому отверстию в трубе[315] подносят огонь, и от воспламененного пороха камень извергается с великой силою»[316].

Долгое время большинство орудий имели небольшие размеры. Об этом свидетельствуют массы 73 пушек, изготовленных для Ричарда II Английского Уильямом Вудуардом с 1382 по 1388 г.:

– 1 пушка массой от 665 до 737 английских фунтов,

– 47 «больших пушек» в среднем по 380 фунтов,

– 5 пушек по 318 фунтов,

– 4 «медных пушки» по 150 фунтов,

– 7 «малых пушек» по 49 фунтов,

– 9 «малых пушек» по 43 фунта[317].

Что касается расхода пороха, то он оставался очень скромным. В 1375 г. во время осады войсками Карла V Сен-Совер-ле-Виконт 31 фунта пороха хватало для заряжания трех «больших железных пушек», стрелявших камнями, 24 медных пушек, стрелявших свинцовыми ядрами, и 5 железных пушек, тоже стрелявших свинцовыми ядрами. В 1376-1377 гг. пороховой заряд «железной пушки, мечущей тяжесть в 60 фунтов», составляет полтора фунта. В 1383 г. для так называемой морской армии на баржи погрузили «четыре больших пушки на лафетах, снабженные железными выступами и шарнирами, с четырьмя деревянными козлами, сто шестьдесят шесть фунтов пороха и сто шестьдесят камней для оных пушек», т. е. по фунту пороха на выстрел[318].

В виде исключения изготовляли орудия очень большого калибра: в Монсе в 1375 г. была отмечена пушка массой 9500 фунтов[319]. Однако с самого начала XV в. начинаются масштабные перемены. В 1410 г. Кристина Пизанская рекомендует для штурма хорошо укрепленной крепости использовать четыре больших пушки, имеющих собственные имена, крупнейшая из которых будет стрелять ядрами массой от 400 до 500 фунтов[320]. Действительно, с этого момента самым большим пушкам давали имена, призванные посеять страх или же связанные с обстоятельствами их изготовления и первого применения либо с положением их владельца. Надписи, порой рифмованные, размещали на стволе:

 

Дракон я, ядовитый змей,

Желающий яростными выстрелами

Удалять от нас врагов.

Жан Черный, мастер-канонир,

И Конрад, Куан, Крадентер,

Все трое – мастера-литейщики,

Сделали меня ровно в году

Тысяча четыреста семьдесят шестом[321].

 

Итак, с большими пушками дело обстояло так же, как с кораблями или колоколами: они приобрели индивидуальность, став в некотором роде живыми существами.

То, что рекомендации Кристины Пизанской вовсе не были чисто теоретическими, доказывает заключенный годом раньше контракт между «мастерами по бомбардам и пушкам» и герцогом Бургундским Иоанном Бесстрашным на отливку в Осонне большой «медной» бомбарды в 6900 фунтов с расчетом на каменное ядро массой 320 фунтов. В 1412 г. в Каркассоне имелась бомбарда в 10 000 фунтов. «Монс-Мег», железная бомбарда, хранящаяся ныне в Эдинбургском замке, была в 1449 г. заказана «торговцу артиллерией» Жану Камбье Филиппом Добрым, герцогом Бургундским, за 1536 ливров 2 су. Эта пушка имела общую длину 15 футов и весила 15 366 фунтов. Согласно экспертизе XVIII в., пороховой заряд составлял 105 фунтов для каменного ядра в 549 фунтов. Бомбарда «Бешеная Грета», стоящая и поныне на Рыночной площади в Генте, имеет длину более 5 м; ее диаметр – 0,64 м, а масса – 16 400 кг. Другое чудовищное орудие – «большая литая бомбарда», заказанная в 1457-1458 гг. Филиппом Добрым «в своем дворце Леббр в Брабанте у Жакмена де л'Эспина, мастера бомбард и прочих орудий». Эта пушка имела массу 33 000-34 000 фунтов и стреляла каменными ядрами 17 дюймов «в поперечнике». «Позади означенной бомбарды, дабы стрелять из нее было безопасней», устанавливалась свинцовая плита массой 800 фунтов. Одно из самых тяжелых артиллерийских орудий заказал в Брюсселе в 1409-1411 гг. герцог Брабантский: масса этой пушки достигала 35 т– немногим менее, чем 40-тонный «Раджа-Гопал», гигантская пушка времен Моголов, хранящаяся в Танджавуре, в штате Мадрас[322].

Если в XIV в., по крайней мере во Франции, для артиллерийских орудий существовало лишь два термина: «пушка» и «бомбарда», то в XV в. лексикон расширяется:

– к 1410 г. – кулеврина и пищаль (veauglair);

– к 1430 г. – серпентины, краподо (crapaudeaux), краподины (crapaudines);

– к 1460 г. – куртоды (courtauds) и мортиры;

– к 1470 г. – аркебузы (hacquebutes, arquebuses);

– к 1480 г. – фальки (faucons) и фальконеты (fauconneaux).

На основе работы Франческо ди Джорджо Мартини (1487-1492 гг.) можно составить следующую, весьма идеализированную таблицу, которая дает представление о том, какой была или, точнее, должна была быть артиллерия[323].

Война в Средние века

В артиллерии произошли и другие трансформации. Вместо пушек, изготавливавшихся путем соединения полос кованого железа[324], появились литые железные орудия. «Расплавленный металл заливали в литьевую форму в виде полого цилиндра, по оси которого располагался сердечник»[325], или оправка. Правильность канала обеспечивалась расточкой его стальным зенкером. Использование литьевых форм одинаковых размеров позволяло стандартизовать калибры. Кроме того, здесь, как и при изготовлении колоколов, использовали бронзу («mitaille», или «mitaille d'airain»), в которой содержание меди было повышено, а олова – понижено. Производители колоколов могли делать и пушки; при необходимости можно было переплавлять колокола на пушки. Вот, например, сделка, заключенная в 1488 г. между городом Ренном, с одной стороны, канониром-литейщиком и канониром-кузнецом – с другой. Литейщик должен будет отлить несколько фальков, один колокол, а также две емкости, которые будут служить навесными каморами для кованых железных серпентин. Он получит необходимый «металл и медь» массой до 6000 фунтов. Кузнец выкует две железных серпентины. Одна из них будет иметь медную камору, изготовленную заранее, и заряжаться с казенной части, а другая будет коваться из одного куска, заряжаться с дула и иметь цапфы, чтобы стрелять с колесного лафета. Обе серпентины «будут метать железные ядра»[326].

Усовершенствования коснулись как транспортировки орудий, так и установки их на боевую позицию. Долгое время артиллерийские орудия (за исключением пушек и ручных кулеврин, которые начали появляться в конце XIV в.) перевозили на телегах, повозках, обычно четырехколесных. Для того чтобы они могли вести огонь, их приходилось снимать. Пушки устанавливали на козлы или станину. Однако с середины XV в. упоминаются орудия, снабженные цапфами и лежащие на лафете, установленном на оси с двумя колесами. 19 августа 1458 г. город Руан покупает 100-фунтовую пушку «в форме малой серпентины из бронзы, стреляющей свинцовыми ядрами размером в малый мяч, возведенной на лафет и возимой на двух деревянных колесах»[327]. В 1465-1466 гг. некий плотник из Невера сдает заказанные ему восемь колес: четыре средних для большой железной бомбарды (из чего можно сделать вывод, что она укладывалась на повозку) и еще четыре большего размера для двух серпентин[328]. В 1490 г. замок Анжер принимает на хранение три больших пушки-серпентины массой около 7000 фунтов, с шестью большими колесами. Таким образом, возникла прицепная артиллерия, которую было просто ставить на боевую позицию и перемещать; с 1470 г. такие орудия изображают на многочисленных миниатюрах, а отдельные экземпляры их сохранились среди трофеев, взятых швейцарцами после победы над Карлом Смелым при Грансоне в 1476 г.[329]

Таблица I. Миланские бомбарды 1472 г.

Война в Средние века

Долгое время обязательным было использование обтюраторов, герметично закрывавших отверстие в каморе, куда помещали пороховой заряд. Учебник по пушечному делу XV в. довольно подробно описывает этот процесс: «Если вы желаете сделать добрые обтюраторы для бомбард, вам нужна добрая древесина ольхи либо тополя, вполне сухая, и делайте их таким манером, чтобы передняя часть была тоньше, нежели задняя, дабы, когда вы забьете обтюратор в камору палкою, он вошел точно и отнюдь не торчал из каморы». Обтюраторы должны были быть сделаны из дерева, способного разбухать под воздействием паров, выделяющихся при сгорании пороха. В момент, когда давление становилось достаточно высоким, обтюратор вылетал, почти как пробка от шампанского, и тогда высвободившаяся взрывная сила пороха сообщала движение ядру. Всю внутреннюю длину каморы рекомендовалось делить на пять равных частей: первая часть, близ отверстия, резервировалась для обтюратора, вторая оставалась пустой, оставшиеся три заполнялись порохом[330].

Таблица II. Английская артиллерия XV – начала XVI в.

Война в Средние века

Похоже, в конце XV в., по крайней мере во Франции, в некоторых орудиях перестали использовать обтюраторы. То ли сгорание пороха уже стало настолько быстрым, что больше не было необходимости создавать давление, то ли совершенная подгонка ядер к каналу ствола не позволяла газам улетучиваться слишком быстро. Во всяком случае, упоминаются монолитные пушки без отдельной каморы. Сначала на дно ствола засыпали порох с помощью «еловых жердей, именуемых загрузочными ложками», а потом через дуло вкладывали ядро[331].

Для первых снарядов середины XIV в. использовали свинец и железо. Но вскоре большая часть ядер, особенно начиная с определенного размера, делалась из камня: песчаника, мрамора, алебастра и т. д. Каменотесы делали боеприпасы заранее, используя модель («шаблон») из дерева, бумаги, пергамента. Потом снова появились железные ядра. В 1418 г. город Гент приобрел 7200 литых ядер[332]. Во французской королевской артиллерии литые железные ядра особенно часто использовали начиная со второй половины царствования Карла VII. Вероятно, решающую роль здесь сыграла деятельность братьев Бюро, Жана и Гаспара[333]. Эта тенденция усилилась при Людовике XI: в 1467 г. король приказывает Мишо Бодуэну отлить по 1000 железных ядер для каждой из его больших серпентин и по 100 ядер – для каждой бомбарды. Не остался в долгу и Карл Смелый: его большие кулеврины использовали железные «булыжники». В 1473 г. он закупает 1335 литых ядер. Это новшество странным образом осталось неизвестным по ту сторону Альп: если верить Бирингуччо, Карл VIII «был первым, кто познакомил нас в Италии с железными ядрами, когда пришел осаждать Неаполь, дабы изгнать короля Ферранте, и было сие в одна тысяча четыреста девяносто пятом году»[334].

Усовершенствования коснулись даже малых «стволов»: в середине XV в. в Германии для аркебуз стали использовать фитильные замки[335].

Существовали две тенденции: с одной стороны, уменьшение массы ядра по отношению к общей массе орудия, с другой – увеличение массы пороха по отношению к массе ядра. Этот вывод позволяет провести сравнение миланских бомбард 1472 г. и английской артиллерии при Генрихе VII и Генрихе VIII.

Таблица III Французская артиллерия в 1530-1540 гг.

Война в Средние века

Итак, на рубеже XV-XVI вв. отказались от гигантомании и предпочли орудия стандартизованные, надежные, легко транспортируемые и устанавливаемые на позицию, с относительно высокой скорострельностью, использовали удобные снаряды, движение которым сообщал значительный пороховой заряд. Наконец, старались поддерживать дальность настильной стрельбы на уровне ниже среднего[336]. Артиллерия Франциска I, технические данные которой приведены в следующей таблице, ближе к артиллерии Карла VIII, чем та – к артиллерии Карла VII[337].

Количественные аспекты

Долгое время артиллерийские орудия были не только маленькими и неэффективными, но и немногочисленными. Однако с 1360-1370 гг. на Западе многие города и почти все крупные государства имеют свои арсеналы. Интендант короля Англии в Понтье в 1368-1369 гг. приобретает для крепостей этого графства 20 медных и 5 железных пушек, 215 фунтов селитры, серы и амбры для производства пороха и 1300 больших «болтов» для пушек[338]. Планируя поход во Францию в 1372 г., английское правительство предполагало использовать 29 железных пушек и 1050 фунтов селитры. В 1388 г. арсенал лондонского Тауэра содержал 50 пушек, 4000 фунтов пороха и 600 фунтов селитры. В том же году в замке Лилль было 59 фунтов пороха, 652 фунта селитры и 114 фунтов серы. Гент в 1380 г. приобретает 70 огнестрельных орудий, Ипр в 1383 г. покупает 52. С 1372 по 1382 г. Мехелен увеличивает свои запасы в среднем на 14 пушек в год[339]. В конце XIV в. гарнизоны на севере Французского королевства, контролирующие Кале, как правило, имеют по одному канониру на крепость.

На рубеже XIV и XV вв. происходят перемены. В 1406 г. в ожидании осады Кале, во франко-бургундской армии держали на службе не менее полусотни канониров; было закуплено минимум 20 000 фунтов пороха. Четыре года спустя Кристина Пизанская полагала, что для обороны какой-либо крепости нужно 12 камнеметов, от 1000 до 1500 фунтов пороха, а в качестве боеприпасов – 3000 фунтов свинца для ядер и 200 камней; для атаки, по ее мнению, требуется 128 пушек, 1170 камней, 5000 фунтов свинца для ядер, 30 000 фунтов пороха. В 1417 г. мэрия Дижона решает, что для защиты города нужно приобрести 5000 фунтов пороха. В 1431 г. во время крестового похода против гуситов армия Германской империи имела около сотни бомбард.

Хороший критерий оценки численности артиллерии – потребность в порохе. В 1413 г. Франсуа Пастуро, парижский торговец, продает Иоанну Бесстрашному примерно 10 000 фунтов пороха, селитры и серы. Документ за 1421-1422 гг. утверждает, что в Париже можно было приобрести прямо на месте сырье для изготовления от 20 000 до 25 000 фунтов пороха[340].

В некоторых случаях можно было выяснить расход пороха на военные операции. В 1425 г. Ланселот де Лиль, губернатор Шартра, от имени Генриха VI Английского и маршала войска графа Солсбери, получил от Джона Харботла, главнокомандующего артиллерией при регенте Бедфорде, 1000 фунтов пороха на осаду Бомона, 3000 фунтов – Мана, 2800 фунтов – Сент-Сюзанна, 5800 фунтов – Майена. Во время осады Компьеня в 1430 г. армия Филиппа Доброго израсходовала 17 000 фунтов пороха против 10 000 – за 73 дня, в течение которых продолжалась кампания 1436 г. под Кале.

Во второй половине XV в. происходит новый количественный скачок. В правление Людовика XI бюджет артиллерии увеличивается едва ли не впятеро. Города сильнее, чем когда-либо, проявляют интерес к вооружению артиллерией. В 1452-1453 гг. запасы пороха в Ренне превышали 5000 фунтов. С 1450 по 1492 г. этот город приобретает 45 пушек, 32 серпентины, 65 кулев-рин, 149 аркебуз, 7 пищалей и 45 фальков. Гент в 1456 г. располагал 189 орудиями разного калибра, в 1479 г. – 486 орудиями. Для Кельна эти цифры на 1468 г. составляют 348, для Нюрнберга на 1462 г. – 2230, для Страсбурга на 1476 г. – 585.

В конце XV в., что подтверждают Итальянские войны, французская артиллерия по численности и качеству была первой в мире. Счет за 1489 г. показывает, что у Карла VIII было пять артиллерийских дивизионов, насчитывавших десятки канониров, около 150 орудий, тысячи лошадей и располагавших десятками тысяч фунтов пороха. В этом году расходы на артиллерию составили 8% всех военных расходов французской монархии против 6% в 1482 г.[341]

Даже такое маленькое государство, как герцогство Бретань, не могло позволить себе оставаться без орудий: опись за 1495 г., сразу же после присоединения к Франции, перечисляет 707 орудий, распределенных по полутора десяткам крепостей.

Оливье де Ла Марш (возможно, преувеличивая) говорит, что у Карла Смелого был парк в 300 орудий; известно, что во время Гелдернской кампании 1472 г. их было 110, при осаде Нейса (1474-1475 гг.) – 229, во время первого завоевания Лотарингии (1475 г.) – 130.

Несмотря на определенную техническую отсталость, итальянские государства тоже тратили значительные суммы на новое оружие. Артиллерия Милана в 1472 г. предположительно насчитывала 8 бомбард, 8 спингард и 100 ско-питусов, а для каждой бомбарды имелось по сотне ядер. Потребность в порохе составляла около 34 000 фунтов. Для перевозки и перемещения всего этого требовалось 334 повозки и 754 быка или вола. Наличные запасы пороха в том же герцогстве за 1476 г.: 138 847 фунтов в Милане, 26 2 52 в Падуе, 24 399 в Кремоне.

К 1500 г. крепости и замки, за счет государей и правителей, располагали немалым количеством артиллерийских орудий и боеприпасов: в Кастель Нуово в Неаполе было 321 орудие, 1039 бочонков пороха, селитры и серы, 4624 ядра. Арсенал Венеции, по утверждению немецкого паломника Арнольда фон Харффа, включал в себя 12 пороховых мельниц, приводившихся в ход конной тягой, и содержал селитры на 80 000 дукатов. Тот же источник сообщает, что в двух «артиллерийских домах», построенных в Инсбруке Максимилианом Габсбургом, хранилось 280 артиллерийских орудий, 18 000 аркебуз и 22 000 ручных кулеврин. В цитадели Перпиньяна в 1503 г. Антуан де Лален якобы насчитал «от четырех до пяти сот артиллерийских орудий, таких как курто, серпентины и фальки»[342].

Даже частные лица все чаще владеют личным огнестрельным оружием: с 1470 г. «списки» горожан на кладбище Невшателя в Швейцарии показывают, что из 523 записанных человек 100 имеют по ручной кулеврине.

Надо сказать, что к концу XV в. артиллерия все еще находилась на подъеме, и никаких тенденций к снижению ее значимости не проявлялось. Ей предстояло развиваться теми же темпами. В 1513 г. при осаде Турне армия Генриха VIII Английского насчитывала 180 орудий, которые при полной загрузке могли расходовать в день до 32 т пороха; для похода было привезено 510 т. Почти тогда же в разных городах и замках Франции, от Булони-сюр-Мер на севере до Байонны и Безье на юге, как и во многих крепостях Северной Италии, завоеванных к тому времени, монархия Валуа располагала 4 бомбардами, 2 малыми бомбардами, 88 пушками-серпентинами, 38 большими кулев-ринами, 86 средними кулевринами, 2 курто, 254 фальками и 947 аркебузами. Итого – 1430 «больших и малых» орудий[343].

5. КОНТРАКТ, НАЕМНИКИ, ДОБРОВОЛЬЦЫ

Военная система государства, безусловно, зависит от его ресурсов, в первую очередь, финансовых, от устройства его правительства и системы управления, уровня технологии, организации общества, природы экономики, а также его чисто военных задач и требований. В самом деле, любое государство старается создать вооруженные силы в соответствии с собственными устремлениями и опасениями. Так обстояло дело в Англии конца Средневековья, где военные институты определялись несколькими факторами.

1. Общество, т. е. феодальный режим, утратило «человеческий» аспект, почти полностью превратившись в режим земель, или держаний; отсюда – необходимость создания новых личных связей между магнатами, т. е. правителями, и людьми, которые могли бы служить им на войне («незаконнорожденный» феодализм).

2. Главную силу Англии составляло массовое использование длинного лука, оружия скорее народного, чем аристократического; значит, набрать достаточное количество лучников высокой квалификации можно было, только обратившись ко всем слоям населения, независимо от их юридического статуса.

3. Внешняя политика Англии имела ярко выраженный агрессивный и завоевательный характер, и составными частями ее были: отправка в Шотландию, Ирландию, иногда в Уэльс, но, прежде всего, за море, экспедиционных корпусов, способных вести войну вдалеке от своих баз в течение шести месяцев, года, двух лет и более; и использование гарнизонных частей, которые бы долго удерживали определенное число крепостей на континенте и даже при необходимости могли бы превращаться в настоящую оккупационную армию.

Уже в начале правления Эдуарда III можно было различить три типа войск в зависимости от принципа набора:

а) обязанные нести феодальную службу; так, в 1327 г. для отражения нападений шотландцев король направил вызовы своим главным вассалам, которые по долгу верности и в силу принесенного ими оммажа должны были в определенный день явиться в Ньюкасл-на-Тайне; уже тогда задача состояла не столько в том, чтобы добиться выполнения бесплатной феодальной службы, сколько в том, чтобы напомнить главным вассалам об их законных обязанностях и косвенно подтолкнуть их набрать более значительные, но оплачиваемые отряды[344];

б) национальное войско, набранное войсковыми комиссиями; так, в 1327 г. в Ноттингемшире и Дербишире предполагалось собрать 2000 пехотинцев, графство Честер должно было поставить тысячу человек и т. д.; задача комиссий состояла не только в экипировке и оплате воинов и доставке их к месту сбора, но, прежде всего, – в том, чтобы выбрать лучших, более сильных, достойных, могущественных, способных, привлечь «лучших и наиболее пригодных», «самых сильных и самых крепких», «самых пригодных и самых храбрых»;

в) простые добровольцы в чистом виде, как в королевстве, так и за его пределами.

Впоследствии первый тип войск утратил свое значение и в конце концов исчез. В 1385 г. по случаю большой войны с Шотландией Ричард II созвал крупнейших духовных вассалов, обязанных нести бесплатную обязательную службу в течение 40 дней; впрочем, с учетом тарифа оплаты воинов в том году эта бесплатная служба давала лишь незначительную экономию – порядка 1500 фунтов стерлингов. Что касается крупнейших светских вассалов, то они получили письменное приглашение, сочетавшее в себе черты старинного феодального вызова с обязательной службой (cum servitio debito) и вызова «нефеодального типа» сколько сможете привести сил (quanto potentius poteritis); иначе говоря, король ожидал от своих вассалов, что они соберут как можно больше войска, но подразумевалось, что с момента выступления им будут платить. В том же 1385 г. английская корона в последний раз вознамерилась было призвать всех арьервассалов в качестве оруженосцев, но так и не сумела этого сделать[345].

С третьей четверти XIV в. ядро армии составляла совокупность военных отрядов («retenues») – воинских отрядов разного размера, набранных согласно условиям контрактов (endentures). Вот, в качестве одного из возможных примеров, контракт, заключенный 10 ноября 1369 г. в Савойе между Джоном Гонтом, герцогом Ланкастерским, и мессиром Джоном Невиллом, владельцем Рэби. Последний обязуется служить герцогу «прежде, чем всякому другому лицу в мире», за исключением короля, и повсюду, где пожелает герцог, как в мирное время, так и во время войны, если только не потребуется срочно защищать короля. За это он будет всю жизнь каждый год получать 50 марок стерлингов за счет доходов от двух маноров в графстве Ричмонд. При посещении своего патрона он будет «допущен к столу» вместе с одним башельером, двумя оруженосцами и двумя камердинерами, при этом ему оплатят или предоставят слуг и лошадей. В военное время Джон Невилл будет обязан нести службу вместе с 20 кавалеристами (пятеро из которых – рыцари) и 20 конными лучниками. За это он ежегодно будет получать «как вознаграждение» 500 марок в дополнение к обычной оплате. Если у него захватят лошадей, его потери будут возмещены; он получит все необходимое для переправы туда и обратно; дележ пленных и трофеев будет производиться, как принято по обычаю, с другими баннеретами; для войны в Шотландии он должен будет поставить до 50 кавалеристов и 50 лучников[346].

Например, в походе герцога Джона Ланкастера во Францию в 1373 г. участвуют, кроме самого герцога, 28 командиров или капитанов отрядов, в том числе 13 англичан (3 графа, 7 баннеретов, 2 рыцаря и 1 клирик) и 15 иностранцев: герцог Бретонский (правда, живущий в Англии как изгнанник, так что среди его воинов в основном англичане), 3 кастильских рыцаря, тоже изгнанники, 4 уроженца Нидерландов (в широком смысле), 3 гасконца, 1 пуатевинец и 1 лимузенец; общая численность этих 28 отрядов составляла 6000 воинов.

Наряду с контрактами, подписываемыми командующим походом с капитанами, существовали субконтракты, с помощью которых последние формировали собственные отряды: в 1381 г. сэр Томас Фелтон нанимается на службу в Бретань на 6 месяцев со своим отрядом из 500 кавалеристов, включая его самого, и такого же количества лучников; с другой стороны, сохранилось пятнадцать субконтрактов с его подписью, согласно которым к нему на службу поступали 178 кавалеристов и 181 лучник[347].

Контракты продолжали использовать и в XV в., не без некоторых изменений, касающихся отдельных деталей. Свидетельство тому – контракт от 7 апреля 1475 г. между герцогом Ричардом Глостером, коннетаблем и адмиралом Англии, и Эдмундом Пастоном, оруженосцем: последний обязуется служить под началом герцога в армии, которую король отправляет во Францию, в течение года в качестве кавалериста вместе с тремя конными лучниками; он будет получать для себя 18 денье в день, а на каждого лучника – 6 денье. Он уже получил оплату за первый квартал года и предупрежден, что должен явиться в Портсдаун в Хэмпшире 24 мая сего года. Тогда он получит оплату за второй квартал, и тогда же начнется его год службы, после этого, на континенте, ему будут платить ежемесячно в английской или эквивалентной монете в течение десяти дней по наступлении каждого срока оплаты. Он обязуется повиноваться воззваниям и указам короля, выполнять приказы герцога, время от времени нести дозор и охрану, если на континенте будет проведен смотр и его отряд окажется неполным, жалованье ему в дальнейшем сократят, герцогу полагается треть его военной добычи и треть трети (т. е. 11%) добычи его отряда, через шесть дней после взятия пленных герцогу должны быть сообщены их имена, звания, состояния, положение, количество и ценность, Эдмунд сможет оставить их себе, если это не король Франции, не дети короля, герцоги, графы, наместники и командующие – их он должен уступить либо королю Англии, либо герцогу после соответствующего вознаграждения[348].

Англии редко грозила опасность с суши, и там почти не было случаев полной мобилизации с оборонительными целями. Однако понятие воинской обязанности, касающейся всех англичан, не исчезло. Ведь, с одной стороны, монарх считал необходимым, чтобы как можно больше его подданных упражнялось в стрельбе из лука, с другой стороны, шотландцы, французы, валлийцы порой явно угрожали стране, предпринимая набеги с моря или суши, что требовало подготовки к обороне районов, которым грозила непосредственная опасность. Например, в 1372 г. в Уэльсе Джон Ланкастер приказал своим офицерам «собрать и подготовить всеми способами боеспособных людей в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, будь то кавалеристы, легкие конники или лучники либо прочие воины, а равно доспехи, луки и прочие вещи, надобные и пригодные для войны, т. е. снарядить каждого согласно его положению и возможностям и распределить их по тысячам, сотням и двадцаткам», для предупреждения о появлении врага зажигать «костры» или поднимать «крик и гам», и тогда каждый должен направляться в защищаемые города и замки[349].

Во Французском королевстве тоже с середины XIV в становятся популярными договоры о найме, в основном в форме «наемных грамот», посредством которых король или его представитель нанимал капитана с определенным отрядом за определенное жалованье. Однако договорный аспект, по крайней мере официально, здесь явно выражен слабее, чем по ту сторону Ла-Манша прежде всего, не оговаривается срок, так что через месяц обе стороны теоретически могли считать себя свободными от обязательств. Тексты наемных грамот, записанные в сборниках установленных образцов при Карле V, по содержанию мало отличаются от аналогичных документов времен Карла VII или Людовика XI. Монархия явно стремилась диктовать свои условия. Нанявшись на службу, капитаны попадали под определенный контроль, суть которого подробно изложена в большом ордонансе Карла V, датированном 13 января 1374 г. В нем объясняется, что король Франции утвердил его по совету своих военных «главных командиров», потому что некоторые капитаны, имея «начальствование» над воинами, не сохранили указанного личного состава на день смотра; потому что они оставляли себе, в свою личную пользу, не раздавая своим людям, получаемые ими от короля суммы; потому что они не сообщали военным казначеям о случаях преждевременного ухода воинов из армии; наконец, потому, что получив расчет от воинских казначеев, они забирали все деньги себе, а не делились с бывшими соратниками. Чтобы пресечь эти злоупотребления, а также чтобы капитаны, как это бывало в последний поход, не набирали за счет короля людей низкого положения, мародеров, к тому же плохо вооруженных и экипированных, в указе предписывались различные меры. Кроме людей коннетабля и командира арбалетчиков, все остальные воины должны пройти начальный смотр, а после него – еще один перед двумя маршалами Франции, при которых будет восемь заместителей. Приниматься будут лишь воины, явившиеся лично, достаточно вооруженные и экипированные, имеющие лошадь и доспехи, которые принадлежат либо им самим, либо их командиру. Каждый воин на каждом смотру должен присягать, что будет нести службу на своем месте, пока получает королевское жалованье; замена его допускается лишь в тех случаях, когда его уволил капитан, или призвал к себе на службу король, или он нездоров телесно. Капитаны же будут предъявлять надежных воинов, известных им лично, с какими пошли бы на бой за собственное дело; отпуска они будут предоставлять лишь по уважительным причинам; о самовольных отлучках они будут сообщать военным казначеям, и это повлечет за собой финансовые последствия; они возьмут со своих людей клятву служить постоянно, не уходить без дозволения, платить за все справедливую цену, не причинять никакого зла подданным короля ни при заступлении на службу, ни в течение срока службы, ни при возврате к родным очагам. Получив расчет, воины должны вернуться домой как можно скорее, под угрозой конфискации коня и доспехов. За ущерб, нанесенный их отрядами, ответственность несут капитаны. Оплата воинам будет производиться по малым войсковым частям или подразделениям (рота, в которой насчитывается не менее 100 человек), называемым отделениями, и капитан платит лишь людям из собственного отряда; впрочем, контролирующим чиновникам предписывается следить, чтобы численность рот составляла минимум 100 человек; действительно, на роты, которые на смотру оказались меньшими по составу, служащие маршалов не получат ничего; наконец, капитаном можно стать, только получив грамоты и дозволение короля, его наместников или военачальников либо других князей или сеньоров королевства и только с целью службы королю либо во имя защиты блага и безопасности его страны[350].

Однако из-за того, что конфликты здесь чаще всего имели оборонительный характер, вследствие создавшегося представления о дворянстве и из-за образа жизни, который диктовался этим представлением, дворянских фискальных привилегий, окончательно признанных при Карле V, военные обязанности феодального типа по-прежнему были определяющими в наборе войска, претерпевая, конечно, различные трансформации.

До середины XIV в. монарх довольно регулярно жаловал фьеф-ренты разным сеньорам и князьям, имевшим владения за пределами королевства, за что эти вассалы особого типа обязывались в случае получения вызова от короля поставлять отряд определенной численности. Впрочем, этим отрядам полагалось обычное жалованье[351]. В некоторых случаях бесплатная феодальная служба, ограниченная в пространстве и во времени, не только формально сохранялась, но и была востребована, однако, с возможностью откупиться. «Счет земли графства Ангулемского» за период с 17 декабря 1349 г. до Иванова дня (24 июня. – Примеч. пер.) 1350 г. перечисляет имена местных дворян, обязанных срочной службой в Мерпенсе в течение одного, двух или трех месяцев, но откупившихся за определенную сумму[352]. Во время первых кампаний Столетней войны отряды коммун, поставленные многими городами, начинали получать жалованье от войсковых казначеев лишь с 41-го дня службы. Согласно документу XIV в., относящемуся к Пуату, «Шарль де Рошфор обязан епархии Пуату службой одного рыцаря в течение сорока дней. Также, за права наследства для детей, он обязан епархии Сентонжа службой двух рыцарей в течение 40 дней»[353]. Но, прежде всего, монарх, направляя всеобщие или местные вызовы, более или менее принудительные и строгие, в зависимости от обстоятельств и ожидаемого эффекта, был вправе ожидать службы от всех дворян, державших от него фьефы (под угрозой конфискации имущества и личного ареста), к которым часто присоединялись все, кто согласно обычаю «вооружался сам». Таким был призыв к дворянам в 1355 г., изложенный Фруассаром: Иоанн Добрый, узнав, что Эдуард III высадился в Кале, издал «превеликое и особое воззвание по всему королевству, дабы всякий рыцарь и оруженосец в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет явился в некий день, указанный им (Иоанном), в город Амьен и окрестности оного, ибо желает он идти на англичан и сразиться с ними»[354].

К этим дворянам, ленникам, вассалам и арьервассалам по прибытии их на место относились как к настоящим добровольцам: после смотра перед маршалами Франции и чиновниками их брала на содержание военная администрация, которая согласно закону, отмененному лишь при Карле V, должна была не только оплачивать им каждый день службы, но и выдавать компенсацию за «приезд» и «отъезд». В самом деле, ведь главным для короля было не предъявить свои права, а получить достаточное количество хороших бойцов.

Воинскую обязанность всех подданных короля не предали забвению и позже: до 1356 г. монарх не раз созывал всеобщий арьербан, что выражалось не только в замене натурального довольствия денежным, но и в отправке более или менее экипированных отрядов городами и даже довольно небольшими поселениями. Таким образом, большие армии начала Столетней войны были как по форме набора, так и по социальному и географическому происхождению воинов очень пестрыми. Об этом свидетельствует Фруассар, говоря об армии, которой предстояло сражаться при Креси: «И было велено герцогу Лотарингскому, графу Солсбери, графу Намюрскому, графу Савойскому и мессиру Людовику Савойскому, его брату, графу Женевскому и всем высоким баронам, каковые были либо считались королем обязанными ему службой, а также людям из поселений, из добрых городов, превотств, бальяжей, кастелянств и мэрий королевства Французского, дабы каждый был готов. И когда настанет назначенный день, пусть каждый выступит и явится на смотр; ибо желал он биться с англичанами <...>. И пришли, и стеклись в большом числе воины со всех сторон, дабы послужить королю Франции и королевству, одни – ибо обязаны были к сему оммажем, другие – дабы получить за сие содержание и деньги»[355].

После 1356 г., и особенно правления Карла V, от арьербана, похоже, совершенно отказались по двум причинам: во-первых, исчез фискальный интерес после введения других типов налогов (прежде всего – тальи и подымной подати), дававших более стабильный и надежный доход; во-вторых, власть по военным и политическим соображениям уже не была заинтересована в широком использовании коммун. В общем и целом она разделяла точку зрения, выраженную Филиппом де Мезьером в его «Жалостном и утешительном послании о разгроме благородного и доблестного короля Венгрии турками при городе Никополе в Болгарском царстве». «Старый отшельник из монастыря целестинцев в Париже» исходит из того, что «при всяком командовании и начальствовании в боях, с тех пор как в мире сем начались войны, необходимы четыре нравственных добродетели – Порядок, Рыцарская Дисциплина, Повиновение и Справедливость». Он задается вопросом: способны ли пехотинцы, простолюдины, «первая ступень христианского воинства», подчинить свое войско «истинному повиновению столь достохвальным четырем добродетелям»? Ответ отрицателен: «Ибо от природы большая часть их груба, мало напитана добродетелью и весьма хитра, и того хуже как от природы, так и от дурного воспитания иные порой склонны к мятежу против своих природных сеньоров, поелику чувствуют себя в рабстве у тех, и сия склонность была не раз доказана». Однако меньшая часть их «разумна и проницательна, и украшена добродетелями». Если есть коммуны «добрых правил», это потому, что «правители часто бывают людьми благородными либо из хорошо воспитанного и добродетельного состояния». Поэтому, в лучшем случае, коммуны могут направлять избранных воинов, с хорошим командным составом и под началом дворян»[356]. По той же причине Кристина Пизанская изобличает «опасность даровать простому народу более власти, чем ему подобает», и советует не вооружать его: «Ибо, осмелюсь сказать, нет большего безрассудства со стороны государя, желающего сохранить в своих владениях благосостояние и мир, нежели дать дозволение простонародью самому вооружаться»[357].

На самом деле, после 1360-1370 гг. королевская власть требовала от некоторых городов лишь сравнительно небольшие отряды обученных и тренированных стрелков и щитоносцев. Своего рода всеобщая мобилизация, созыв народного ополчения в местности или городе могли быть объявлены только в случае неотвратимой и непосредственной опасности.

С 1409-1410 гг. вновь начал созываться арьербан, но теперь, прежде всего, старались придать приглашениям особо торжественную форму – не потому ли, что в разгаре была гражданская война и нужно было сделать все для привлечения и убеждения колеблющихся дворян, чтобы они не самоустранились или не ушли к противнику.

При выходе из тяжелого кризиса, отметившего вторую половину Столетней войны, Карл VII, решив реорганизовать систему воинской обязанности, прежде всего создал службу под названием бана и арьербана для всех держателей фьефов, которым в первые годы царствования Людовика XI был даже дан постоянный командный состав[358], потом он преобразовал старинный рекрутский набор в коммунах, организовав отряды вольных лучников и арбалетчиков, поставляемых и экипируемых каждой общиной и приходом королевства из расчета один воин на 120, 80 или 50 очагов. От Пуатье, например, в 1448 г. потребовали 30 вольных лучников, поторговавшись, город сумел снизить это число до 12, потом, в 1467 г их численность дошла до 18 (запрашивали 24) и в 1474 г. – до 24[359]. Если добавить, что во второй половине XV в. часто упоминаются мобилизация саперов и возчиков и реквизиция лошадей, можно сделать вывод, что обязательная военная служба или, по меньшей мере, активное и непосредственное участие большого числа подданных в войнах их суверена во Франции конца Средних веков отнюдь не исчезли.

Третий географический регион – Италия. В той или иной форме ранние «компании» на территории полуострова можно обнаружить еще до начала XIV в. Однако главным отличительным признаком итальянских армий они становятся только после 1320-1330 гг. Почему «компании» довольно внезапно появились и, главное, надолго закрепились здесь? Одна из причин связана с тем, что, по крайней мере в городах-государствах Центральной и Северной Италии, правящие классы, которые должны были бы стать костяком армии, все больше и больше погружались в свою профессиональную деятельность и предпочитали прибегать к помощи наемников, набираемых либо среди жителей собственного государства, либо в других местах Италии, либо среди чужеземцев. Деловые люди Возрождения «знают <...>, что в определенные моменты война настоятельно необходима ради лучшего развития дел и процветания города; они, не колеблясь, пользуются случаем, чтобы развязать войну; но сами они больше в ней не участвуют. Постоянные мобилизации слишком нарушают нормальный ход дел в этих компаниях, в этих фирмах, связанных со всем миром, где каждый должен заниматься своим делом; деловые люди XIV в. теперь не опоясываются мечом и не собираются под знамена городских ополчений, некогда столь славных. Они объявляют войны, они финансируют их, но лично их уже не ведут. Даже те из них, кто имеет дворянское происхождение, давно утратили желание извлекать меч из ножен <...>. Чем мобилизовывать наиболее энергичных из горожан, не разумнее и не выгоднее ли платить наемникам, которые и будут воевать, в то время как купцы у себя в конторах будут зарабатывать деньги для их оплаты? Вот система кондотты: деловой человек самим размахом своей профессиональной деятельности, своей страстью к наживе, ощущением своего интеллектуального превосходства, своим презрением к грубой силе, а также осознанием могущества денег сотворил кондотьера; эти два типа людей, противоположных и взаимно дополняющих друг друга, характеризуют итальянское общество XIV в. <...>. Деловой человек, особенно в городах на континенте, стал штатским в чистом виде: рыцарские шпоры, на которые он претендует или носит, – не более чем украшение»[360]. Если еще во время кампании 1325 г., закончившейся разгромом при Альтопа-шо, Флоренция выставила, наряду с 1500 наемных всадников, 500 флорентийских, 400 из которых направила конница (cavallata) горожан, то это было нечто вроде лебединой песни старинного института боевой конницы на содержании «жирного народа» и богачей[361].

Использование кондотты можно объяснять и тем, что установился режим синьорий и сеньоров, а последние, боясь народа, прибегали к помощи наемников. Но это толкование представляется менее убедительным, поскольку сеньоры обычно могли опираться на какую-то группировку внутри города, в котором господствовали. А значит, они могли набирать воинов среди членов этой группировки. Следовательно, использование наемников может быть объяснено главным образом экономическими и военными факторами: с одной стороны, города располагали достаточным количеством свободных денег, чтобы платить наемникам; с другой стороны, на большом рынке войны хватало наемников, чья боеспособность, как считалось, с лихвой окупает их оплату.

Почти два поколения, с 1340 по 1380 г., продолжался период «компаний», в которых преобладали неитальянские элементы. В 1334 г. Центральную Италию терроризировали «рыцари голубя», немцы. В 1339 г. другие немцы, объединившись в первую «Компанию св. Георгия», поступили на службу к Лодрицио Висконти. Далее, в 1342 г., – «Великая компания» немца Вернера фон Урслингена, на кирасе которого можно было прочесть его девиз: «Враг Бога, враг благочестия, враг сострадания». Потом – «Великая компания» бывшего провансальского госпитальера Монреаля д'Альбарно (фра Мориале) – сборище вояк французского, венгерского, но в основном немецкого происхождения; после того, как Кола ди Риенцо в Риме обезглавил их командира, компания перешла под начало графа Конрада фон Ландау, которому предстояло потерпеть тяжелое поражение от тосканцев при Бифорко в 1358 г. Далее ситуация изменилась: из сугубо временных сообществ, первоочередной целью которых была эксплуатация местных жителей, их постоянных жертв, компании превратились в постоянные сплоченные боевые организации, регулярно поступающие или старающиеся поступить на службу к тому или иному итальянскому государству. В качестве примера можно привести историю англичанина Джона Хоквуда. Этот сын кожевника из окрестностей Колчестера, повоевав во Франции, в 1360 г. объявился во главе отряда смешанного состава, но с преобладанием его соотечественников. Одно время он числился в «Великой компании» маркиза Монферратского на службе у графа Савойского, воевавшего с миланскими Висконти. Возможно, он участвовал в битве при Бринье (6 апреля 1362 г.). В следующем году он появился у пизанцев во время их войны с Флоренцией. В дальнейшем он оказывается уже на стороне Висконти. Девять лет он был самым грозным капитаном Италии, командуя «Белой компанией»[362]. Он воевал против Флоренции, против папы, против императора Карла IV. Но в 1372 г. он внезапно переходит на сторону папы против Галеаццо Висконти и наголову разбивает последнего на реке Кьезе 7 мая 1373 г. После того как Милан и папа помирились, Хоквуд, оставшись без дела, направляется к Флоренции, угрожает ей и грабит ее земли. Тщетно Екатерина Сиенская призывает его покинуть Италию и отправиться в крестовый поход против турок. В 1375 г., будучи вновь на папской службе, он вторгается в Тоскану. Флоренции удается умилостивить его, предложив 130 000 флоринов, и к этой сумме добавляются еще взносы Пизы, Лукки, Ареццо и Сиены. За несколько месяцев английский капитан получил 225 000 флоринов. Кроме того, Флоренция обязалась выплачивать ему пожизненно ежегодное жалованье в размере 1200 флоринов. Как ни странно, несмотря на этот поток золота, Хоквуд еще два года оставался на службе у папы – в период так называемой войны Восьми святых, которую папа вел с Флоренцией и ее союзниками. Он несет прямую ответственность за резню в Чезене, в Романье, где, возможно, простились с жизнью примерно 5000 человек. Через несколько недель он открыто переходит на сторону Флоренции и Лиги, гарантирующих ему 250 000 флоринов в год. Именно тогда он женится на Доннине, незаконнорожденной дочери Бернабо Висконти, и становится владельцем замка и земель. До самой смерти в 1394 г. он сохранит верность Флоренции. Деятельный и осторожный тактик, постоянно пребывавший в движении, Хоквуд, похоже, был очень любим своими людьми, которым он регулярно платил и которые никогда не бунтовали. Конечно, он знал и поражения, но всякий раз ему удавалось восстановить свои силы, обращаясь в первую очередь к соотечественникам (второй «Компании св. Георгия»). Итак, Хоквуд вполне заслужил оценку, которой его удостоил Паоло Джиовио: «Суровейший воин и осторожнейший человек» (Acerrimus bellatoret cunctator egregius). Впрочем, Хоквуд так и не смог сколотить настоящего состояния; перед самой смертью он даже решился, чтобы разделаться с долгами, продать свои владения: виллу под Флоренцией, замок близ Ареццо, – и вернуться на родину. Значит, этот авантюрист так и не прижился в итальянском мире[363].

Последней иностранной «Великой компанией» на земле Италии были бретонцы Сильвестра Бюда, эпопея которых практически завершилась в 1380 г., в битве при Марино, выигранной Альбериго да Барбиано, возглавлявшего третью «Компанию св. Георгия».

Этот эпизод завершает целую эпоху. Отныне итальянские государства будут стремиться набирать в основном наемников-итальянцев и укреплять связи с командирами, которых берут на службу: время наемных «компаний» сменяется временем кондотьеров.

В XIV в. «Великая компания» была «сообществом сообществ» (societas societarum), иначе говоря сборищем «вольных отрядов», признававших одного выбранного ими верховного командира; но руководил он при помощи предводителей и советников (caporales et consiliarii), и кондотта упоминала не только имя кондотьера, но и имена членов его совета, «поименно и раздельно» (nominatum ас separatum). Жалованье выдавалось капитану и советникам совместно, и им поручалась раздача его всем воинам. В XV в. в кондотте стоит только имя командира, и деньги получает он один. Кондотьер считает себя уже не главарем банды, а генералом, которого восхваляют художники и писатели.

Использование кондотты, так же как и контракта (endenture) в Англии, не ограничивалось военной областью: ее применяли при получении рудничных концессий, при заключении контрактов на снабжение, при передаче сбора налогов на откуп частным лицам. Вдохновляясь законами «Дигесты» о сдаче в наем и найме услуг (locatio et conductio operum), Джованни ди Леньяно, итальянский юрист XIV в., определяет кондотту как сдачу в наем услуг (locatio operarum et rei), где заказчик (locator) нанимает подрядчика (conductor) за согласованную плату на определенное время и для выполнения определенного задания. Фактически кондотта регулярно заключалась между государственными властями и капитаном, т. е. военачальником. В нее записывали имя командира, численность отряда, срок службы, обязательный (ferma) или возможный, по усмотрению (ad bene placitum, или di rispetto), причем заметна тенденция к увеличению срока службы: если в XIV в. он часто составлял 3-4 месяца, то в XV в. доходит до 6 обязательных плюс 6 возможных месяцев. В Венеции около 1440 г. предусматривалось 2 обязательных года службы, к которым можно было добавить еще год. Указывались также жалованье, часть которого выдавалась заранее в виде аванса, принципы дележа выкупов и добычи, формы инспектирования, объем власти кондотьера над своими воинами, его фискальные привилегии, снабжение жильем, дровами, соломой и провизией за справедливую цену. За подвиг кондотьер мог получить награду (например, серебряный шлем) и даже пенсию, дворец, фьеф, «гнездо», как иногда говорили. Все усилия направлялись на то, чтобы сделать кондотьеров составной частью государств, которым они служат; в Венеции некоторые пограничные крепости вверялись им на длительный срок. Из 40 иностранцев, принятых в число горожан Большим советом Венеции с 1404 по 1454 г., 13 были кондотьерами на службе у Светлейшей республики. После смерти они получали право на публичные похороны, статую, фреску, изображающую их во всем блеске славы. И напротив, немало кондотьеров-изменников было казнено, оштрафовано, выслано[364].

Желание ввести кондотьеров в официальные рамки итальянского политического общества подтверждается еще и тем, что многим из них удавалось закрепиться на территории, где они служили. Браччо да Монтоне в 1416 г. стал сеньором своего родного города Перуджи; из обоих сыновей Муцио Аттендо-ло Сфорца один, Алессандро, стал повелителем Пезаро, а другой, Франческо, вторым браком с Бьянкой Висконти упрочил свои права на Миланское герцогство. Кондотьеры становились сеньорами многих малых и средних городов (Урбино, Мантуи, Римини, Феррары). Они довольно редко были людьми действительно нового типа; большинство из них с полным правом вливалось в ряды аристократов, разделяя их привилегии, вкусы, систему ценностей, включая практику меценатства. Наконец, некоторые семейства были настоящими поставщиками кондотьеров: из 160 человек 60% принадлежит всего к тринадцати военным семействам, среди которых – Колонна, Орсини и Сфорца[365].

В XV в. среди командиров преобладали итальянцы, среди воинов – тоже. Изучение бухгалтерских книг компании Микелетто дельи Аттендоли позволяет проследить ее состав с 1425 по 1449 г.: из приблизительно 450 бойцов, происхождение которых известно, 3,5% составляют французы, провансальцы, немцы, венгры, брабантцы и каталонцы; 2,2% – славяне, албанцы и греки; 26,8%о происходят из Неаполитанского королевства, 36% – из Папского государства, 31,5% – из Тосканы и Северной Италии[366].

Использование воинской обязанности, если не принимать во внимание несколько северных княжеств вроде Савойи, по сравнению с наемничеством, очень незначительно. Однако в середине XIV в. Флоренция, которой угрожала наемная «компания», вознамерилась набрать отряд арбалетчиков среди своих граждан. В 1356 г. это государство собрало ополчение из 4000 арбалетчиков, 800 из которых было родом из самого города и 3200 – из его окрестностей. В 1378 г. для защиты своего режима «чомпи» (Ciompi) вооружили народный батальон – 1000 арбалетчиков. В конце XIV в. Милан принял решение создать отряд из 300, а позже – из 1200 «лучших и самых высоких» горожан, которые могли бы служить, в зависимости от необходимости, пешими или конными. Даже Венеция с ее избранными (cernide) не гнушалась использовать местное ополчение в качестве вспомогательных войск.

Бесполезно было бы искать в Священной Римской империи германской нации столь же строгий и разработанный институт, как итальянская кондотта. Это, однако, не значит, что наемники не были там обычным явлением. Они регулярно принимают участие во всех конфликтах, крупных и мелких, на службе у князей, сеньоров или городов; одних вербуют индивидуально или небольшими группами, других приводят капитаны или, как предложено их называть, «военные предприниматели»[367]. В 1474 г. швейцарский капитан Вильгельм Гертер (1424-1494 гг.), который два года спустя приобрел широкую известность как участник битвы при Муртене, предложил городу Кельну 400 наемников, своих соотечественников, под командой 6 или 8 ротмистров (Rottmeister), при условии, что он будет признан их командиром на год; его материальные требования были такими: вознаграждение ему лично – 200 флоринов, 100 флоринов для каждого из 15 всадников, которых он приведет, 8 флоринов в месяц для каждого ротмистра и 4 флорина – для каждого рядового. Однако этот план провалился – архиепископский город отказался платить 200 флоринов, хотя эта сумма была весьма скромной, по сравнению с огромными доходами кондотьеров в Италии. В 1490 г. во время войны между Мецем и герцогом Рене II Лотарингским мецские хронисты пишут, что их городу служат 1500 всадников и 800 пехотинцев, все – иноземцы, «сиречь бургундцы, французы, ломбардцы, испанцы, бискайцы, гасконцы, геннегаусцы и пикардийцы, а равно немцы, славяне и албанцы», причем каждая «нация» имеет собственного капитана[368].

Чтобы не зависеть от случайностей, власти охотно прибегали к найму «пенсионеров», которые в мирное время получали небольшую сумму или половинное жалованье. То были «домашние слуги» (Diener von Haus aus) в Баварии XV в., получавшие 10, 15, 20 или 25 флоринов в год и на лошадь под названием «деньги на службу» (Dienstgeld) или «деньги на экипировку» (Rustgeld)[369].

Понятие «служба» не исчезло: земельный призыв (Landesaufgebot) – на уровне области, ленный призыв (Lehnsaufgebot) – на уровне лена. В 1401 г. призыв короля Германии Рупрехта в итальянский поход – это феодальный призыв, где счет ведется на «копья», хотя приглашенные князья, графы и бароны получали на каждое «копье» месячное содержание в 25 флоринов, и лишь города должны были содержать свои отряды сами. В то же время Тевтонский орден рассчитывал прежде всего на своих военнообязанных (Wehrpflichtige): 426 рыцарей, 3200 слуг, 5872 сержанта, 1963 бойца от шести больших городов и порядка 1500 бойцов из аббатств (Stiftsmannen)[370]. Вот каков был состав двух армий, сошедшихся под Хеммингштедтом 17 февраля 1500 г.: с одной стороны – силы короля Дании Ханса I, включавшие, наряду с Великой, или Черной, или Немецкой, гвардией (4000 пеших воинов под началом Томаса Слейца, заслуженного и опытного капитана наемников, того самого типа «военного предпринимателя»), кавалерию из 2000 ленников, служивших в силу своих воинских обязанностей, но с оплатой в размере 28 флоринов за месяц войны, и, наконец, ландвер в 5000 человек, куда входили отряды из Гольштейна, Шлезвига и Ютландии; с другой стороны – народное ополчение дитмаршенцев, крестьянская пехота, усиленная пятью сотнями конных дворян и несколькими наемниками[371]. Макиавелли, желая дать представление о богатстве германских городов, записывает в «Сообщении о делах в Германии» (17 июня 1508 г.): «Они ничего не тратят на солдатню, ибо держат в армии и на службе своих собственных людей; в праздники, вместо того чтобы развлекаться, они упражняются с аркебузой, пикой или любым другим оружием, а в качестве награды лучшие получают какой-либо знак отличия или нечто подобное (similia), которым впоследствии они все гордятся»[372]. Впечатление не обманчивое, но слишком идиллическое: в действительности, наряду с бюргерским ополчением, вольные и имперские города использовали солдат запаса, живущих за пределами города (Aussoldner), имели небольшой постоянный костяк профессиональных воинов (например, в Меце – группу состоявших на жалованье) и, наконец, практиковали временные наборы в войско.

Хотя платная служба получала все большее распространение, было бы ошибкой делать вывод об упадке старинного дворянства. В то время оно, так же как в Англии и Франции, все еще поставляет значительную часть конницы. Владетельные князья и сеньоры, как и прежде, занимают ответственные и командные посты. Даже появление в конце XV в. «служилых людей немецкой нации, именуемых ландскнехтами», в целом не увеличило разрыв между военной и социальной иерархиями. Ведь Максимилиан Габсбург сумел убедить либо принудить рыцарей стать капитанами ландскнехтов и даже служить в их рядах – прежде всего для того, чтобы внести в них хотя бы намек на рыцарскую этику и корпоративный дух.

Последний пример – Кастилия. Во время Гранадской войны, с 1486 по 1492 г., католические короли пользовались услугами иностранцев, в частности, выходцев из Германии, Англии и Франции; у них были также постоянные вооруженные силы – «королевские стражники» и войска Эрмандады; не менее массовым было использование вассалов, пожалованных чем-то вроде рентного лена – акостстьенто (Pacostamento), простых дворян, ополчения советов консехос (concejos). Магистр ордена Сантьяго, например, направил 300 легких конников, магистр ордена Калатравы – 1000 пеших воинов и 450 легких конников, города Кордова и Севилья – по 5000 бойцов. Впрочем, платили всем: легкий кавалерист из дворян получал в день 25 мараведи, пеший воин ополчения – 14 или 15 мараведи. Таким образом удалось собрать довольно значительные силы: в 1489 г. – 13 000 копий и 40 000 пеших воинов[373].

В конце Средневековья различие между воинами, служившими в силу своих военных обязанностей, и теми, кто шел сражаться по собственной воле, было еще далеко не резкое. Возможно, прежде всего потому, что большая часть тех и других получала или рассчитывала получать жалованье, а служить за свой счет соглашались очень немногие. Среди исключений отметим поход французов в 1429 г., чтобы короновать дофина, если верить письму, написанному 8 июня Ги и Андре де Лавалями их бабке Анне и матери Жанне. Они представились Карлу VII, когда тот находился в Сент-Эньяне; король принял их очень хорошо, зная, по его словам, что они по «самой доброй воле» явились «по надобности, без зова», т. е. без вызова сеньора. Однако в финансовом отношении пусть ни на что не рассчитывают: «С деньгами у двора сейчас столь туго, – заявляет Карл VII, – что в нынешнее время я не надеюсь ни на какую помощь и поддержку». Поэтому Лавали пишут матери: пусть продаст или заложит участок земли, какой сочтет нужным, чтобы немного увеличить скудную сумму в 300 экю, которая у них осталась[374].

Широкое использование жалованья для воинов становится еще понятнее, если рассматривать его в общем контексте распространения наемного труда. К тому же традиционной бесплатной службы ожидали прежде всего от владельцев земли, приносящей доход, а в конце Средневековья этот тип дохода переживал длительный и порой драматичный упадок. Итак, жалованье ленникам было компенсацией их потерь в качестве сеньоров. От них нельзя было требовать услуг, сравнимых с услугами их предков в славные времена земельной ренты. Поэтому и для нанимателей, т. е. государств, жалованье было самым эффективным средством контроля за действиями своих войск и получения от них именно того, для чего их набирали. Правда, один итальянский источник, датируемый 1500 г., утверждает, что шотландцы в состоянии предоставить своему королю в случае необходимости от 50 000 до 60 000 человек для службы за свой счет в течение тридцати дней; но не характерно ли это для государства средних размеров, очень чувствительного к внешним угрозам, с довольно архаичной экономикой и пока примитивными общественными институтами? Даже в таких «патриотических и народных» войнах, какие старинные союзы Верхней Германии вели против Бургундии Карла Смелого, постоянно присутствуют денежные интересы.

Жалованье наемников и оплата наемного труда штатских меняются не совсем одинаково.

Об этом говорит следующая таблица:

Война в Средние века

(Источники: Bois G. Crise du feodalisme. Economie rurale et demographie en Normandie orientale du debut du XIV siecle au milieu du XVI siecle. Paris, 1976. P. 187-189, Contamine Ph. Guerre, Etat et societe. (457). P. 627-633).

6. ПЕРВЫЕ ПОСТОЯННЫЕ АРМИИ

«Постоянная армия» – выражение вполне не ясное, поэтому следует обрисовать разновидности такой армии. Можно считать доказанным, что по меньшей мере с начала XIV в. на конкретной территории, если только она достаточно обширна, всегда были воины, вооруженные люди, способные поддерживать внутренний порядок, а также задерживать воров и убийц, исполнять решения власти и судебных органов и обеспечивать минимальную безопасность в пределах укреплений. Впрочем, при разных обстоятельствах во многих регионах воинским отрядам годами удавалось существовать то благодаря тому, что их использовало и поддерживало государство, то за счет собственных средств. Пример – «компания» Микелетто дельи Аттендоли, судьбу которой можно проследить в течение двадцати пяти лет, с 1425 по 1449 г., когда она поочередно служила Флоренции, Неаполитанскому королевству, Венеции и папе. Даже между периодами службы она оставалась сплоченной и имела постоянную администрацию, в частности, хранителя печати и казначея: «Заключая контракты в среднем на год или два, значительно более длительные, чем те, которые обычно заключали капитаны наемников прошлого века, с незначительными перерывами между ними, Микелетто сумел наилучшим образом сохранить свою „компанию“[375].

Крепости, которые считались «ключами к стране», охранялись, порой десятилетиями, не просто горсткой стражников, а настоящими гарнизонами. Это относится, например, к Кале даже во времена мира или длительного перемирия между Францией и Бургундией. Во второй половине XV в. существует тенденция к росту числа гарнизонов: во Франции при Карле VII, Людовике XI и Карле VIII для этого использовались, в первую очередь, отряды «малого ордонанса», малооплачиваемые воины и старые гарнизонные солдаты. В начале XVI в. английская монархия постоянно содержала от 2000 до 3000 человек на сотню крепостей; больше всего воинов находилось в Кале, Дувре и Бервике-на-Твиде[376].

В типологии постоянных вооруженных сил следует выделить телохранителей, усиление роли которых особо ощутимо после 1350 г. С этого времени многие монархи ради безопасности окружают себя одной или несколькими элитными частями; вид отборных лошадей последних, роскошь их оружия и униформы («ливреи») также должны превозносить величие господина. У этих частей подчеркнуто более военизированный внешний вид, чем у привратников, сержантов и приставов, которые, как и прежде, несут охрану при дворе. Однако иногда трудно провести четкую границу между этой традиционной категорией и новой – телохранителями. Так, в римской курии при авиньонских папах от 100 до 150 человек «несли охрану верховного понтифика и подчеркивали блеск его двора»[377]. Первая группа – это главные привратники, или старшие портье, младшие привратники и стражники у дверей; вторая группа – сержанты, или пристава, числом не менее полусотни со времен Бенедикта XII, в обязанности которых входили: сопровождение папского кортежа, поддержание внутренней безопасности во дворце, арест клириков, совершивших преступление, охрана тюрем и выполнение некоторых заданий для Апостолической палаты (в XV в. этих сержантов регулярно набирали из числа дворян); наконец, третья группа – это папские оруженосцы, или постуланты.

«Воинский» аспект отчетливо заметен у Гастона Фебюса, графа де Фуа, окружившего себя «военным домом» приблизительно в 200 всадников[378], и еще больше очевиден – у Ричарда II Английского, у которого к концу правления набралось телохранителей на настоящую небольшую армию. С 1397 г. несомненно для того, чтобы осуществить свои политические замыслы, Ричард II начал набирать в графстве Честер воинов, обязанных за ежегодное жалованье сопровождать его во всех разъездах. В сентябре 1398 г. «мастеров чеширской стражи» насчитывалось 750 человек, в том числе 10 рыцарей, 97 оруженосцев и 311 лучников; ежегодное содержание этих чрезвычайно непопулярных сил превышало 5000 фунтов стерлингов[379].

В XV в. последовали новые шаги в этом направлении. Например, в герцогстве Миланском: с 1420 г. Филиппо-Мария Висконти окружает себя «братьями по оружию» (familiares ad arma) (600-700 всадников); в 1467 г. численность 11 эскадронов герцогского окружения увеличивается до 2000 человек, и то же число можно получить по данным за 1497 г., если к «дружине дома» (famiglia di casa) добавить «дружину вне дома» (famiglia fuori casa). Личная гвардия монархов династии Валуа, в зачатке существовавшая уже при Карле V и Карле VI, с 1440 г. до конца XV в. становится значительно более заметной силой. В 1511 г. она включает в себя: 200 дворян королевского дворца, 100 шотландских лучников, 100 французских лучников, 200 других французских лучников, 100 швейцарцев – итого 700 или даже 900 бойцов, если предположить, что при каждом дворянине был кутилье, способный сражаться[380].

Даже принц со столь мизерными доходами, как Рене II, герцог Бара и Лотарингии, имел свою личную гвардию, численность которой, например, в 1496 г. намного превышала 50 человек[381].

Двор дома Карла Смелого описан как в «Мемуарах» Оливье де Ла Марша, так и в «Хрониках» Жана Молине. Последуем за вторым, менее многословным автором, который пишет: «По обычаю при доме и семье герцога Бургундского всегда имеется 40 рыцарей и 40 кавалеристов под началом четырех знатных рыцарей, не считая прочих рыцарей в большом количестве, согласно обычным старинным условиям, и 20 камер-юнкеров. Имеется также 50 хлебодаров, 50 виночерпиев, 50 стольников, режущих мясо, 50 конюших, и при каждом свой кутилье; над ними начальствуют четыре эскадронных командира. Кроме того, есть 50 лучников личной охраны и 2 рыцаря, начальники над ними. С другой стороны <...> его гвардия насчитывает 130 кавалеристов и столько же вооруженных кутилье, а равно 130 лучников, и над ними всеми купно начальствует один рыцарь, весьма доблестный и испытанный в боях, и четыре оруженосца как эскадронные командиры». Подобная ситуация была отмечена во время осады Нейса, в 1474-1475 гг.: добрая тысяча бойцов, считая кутилье[382]. В своих амбициях герцог на этом не остановился: согласно ордонансу, утвержденному в мае 1476 г. в Лозанне, Карл Смелый должен был располагать более чем 2000 бойцов под названием гвардии: 40 шамбелланов и конных камергеров, четыре эскадрона кавалеристов из четырех состояний, или служб, двора, четыре эскадрона гвардейских кавалеристов, восемь рот английских конных лучников и восемь рот пехоты герцогского дворца[383].

В Кастильском королевстве тоже существовал корпус «королевских стражников» (guardas reales), насчитывавший в 1481 г. 893 копья, а в 1496 г. – 1100 тяжеловооруженных кавалеристов и 130 легких кавалеристов.

Даже Англия не смогла избежать этой тенденции. Генрих VII Тюдор в 1486 г. сумел создать роту йоменской гвардии. В сообщении о свадьбе Артура, принца Уэльского, бойцы этой роты упоминаются следующим образом: «Лица, отобранные по всей стране, испытанные лучники, сильные, мужественные и храбрые мужи <...>, одетые в широкие куртки из белого и зеленого дамаста с прекрасным шитьем на груди и спине в виде гирлянд, окруженных виноградными лозами»[384]. Их численность оценивалась в 150-200, а в начале царствования Генриха VIII – даже в 600 человек; тогда же появились «королевские копья» (King's Spears), куда входили дворяне по рождению.

Одной из целей, ради которых короли и принцы создавали или расширяли свой «военный дом», была возможность вводить в свое непосредственное окружение молодых дворян, чтобы оплачивать, контролировать и «приручать» их.

Что касается собственно постоянных армий, то они появлялись чаще всего неявным, опосредованным образом, скорее как результат стечения обстоятельств, чем как следствие отчетливо выраженного решения властей. Чтобы армия была постоянной в полном смысле слова, необходимы следующие условия:

1) существование стабильных, регулярных структур, иначе говоря – воинских частей, которые сохранялись бы независимо от смены личного состава;

2) желание властей держать на службе и в боевой готовности эти воинские соединения независимо от состояния войны или мира, и хотя бы смутное понимание того, что постоянные части, оплачиваемые как во время войны, так и в мирное время, дают неоспоримое, надежное преимущество и в любом случае являются лучшей опорой, нежели временно мобилизованные войска;

3) наличие среди населения достаточно большого количества молодых людей, стремящихся стать кадровыми военными, несмотря на длительность службы, ее непрерывность, отрыв от родных мест, подчиненность и утрату свободы, которые предполагает это понятие;

4) наличие регулярных и достаточных доходов для содержания этой постоянной армии, т. е. на практике, постоянного налога, который плательщики признают более или менее обоснованным, поскольку благодаря ему страна может иметь постоянные вооруженные силы.

Короче говоря, постоянная армия – не просто следствие развития институтов, определенного уровня денежной экономики и даже не следствие чисто военных потребностей: это еще и вопрос менталитета. Постоянную армию можно создать лишь при условии, что те, кого призывают на службу, правящие круги и все население видят в этом свое дело, нормальную и естественную часть военно-политического комплекса.

В этой сфере Франция времен Валуа оказывается передовой во всех отношениях. Именно военные нужды разного рода, введение постоянного налога, позиция части французского дворянства, реакция населения, весьма страдающего от внешних опасностей, позволили Карлу V, по крайней мере с момента возобновления в 1369 г. военных действий против англичан, создать более или менее постоянные отряды кавалеристов и роты пеших и конных арбалетчиков. Это просто стечение обстоятельств – ничто не указывает на то, что король или его окружение собирались продолжать этот опыт, благодаря которому удалось отвоевать провинции, оставленные несколько лет назад по условиям мира в Кале (1360 г.). Во всяком случае, постоянное ядро этой «армии освобождения» практически перестало существовать как реальная боевая сила в период острого финансового кризиса, которым отмечены первые годы царствования Карла VI, в то время, когда продление перемирия между Францией и Англией ощутимо изменило военные потребности. В конце XIV в. постоянные части сохранились только в некоторых гарнизонах на севере, юго-западе и в Нормандии.

«Распри» с англичанами и последовавшая вскоре английская агрессия снова вынудили Валуа прибегнуть к помощи войск. После 1418-1419 гг. отряды и капитаны «арманьяков», несмотря на распад военных институтов, оказывают постоянное сопротивление действиям Генриха V, а потом регента Бедфорда. Даже Аррасский мир 1435 г. не вынудил их исчезнуть – многие превратились в «живодеров»; став вопреки своему желанию «маргиналами» военного дела, они надеялись рано или поздно вновь обрести покровительство короля или вельмож.

Чтобы положить конец беспорядку, дошедшему до крайности, Карл VII развил многостороннюю деятельность. Во-первых, он попытался отучить этих воинов от привычки бесконтрольно бродить по стране, поселив их в приграничных гарнизонах, в непосредственной близости от территорий королевства, еще подчиненных иностранной власти. Во-вторых, поскольку большинство воинов фактически и даже юридически зависело от принцев и магнатов, король попытался уничтожить эту исключительную лояльность, чтобы право вести любую войну и власть над всеми воинами королевства принадлежали ему одному. «Война короля» и «война королевства» должны были в конечном счете стать синонимами. В-третьих, в 1445-1446 гг. Карл VII начал вовсе не набор постоянной армии, как иногда говорили, а операцию сортировки, отбора зерна от плевел среди всей массы имеющихся воинов, придавая официальный статус лишь определенным людям и одинаковым по составу отрядам. Это были ордонансные роты, состоящие из 1800 комплектных «копий», т. е. из 1800 кавалеристов, 3600 лучников, 1800 кутилье (7200 бойцов). Используя Турское перемирие 1444 г., – поскольку необходимый для их оплаты налог собирать в масштабах всего королевства тогда было сложно, – он расквартировал эти несколько тысяч кавалеристов в разных провинциях, или округах, возложив на население обязанность содержать их за счет выплат отчасти натурой, отчасти деньгами. Расселенные таким образом ордонансные роты собирали потом для освобождения Нормандии (1449-1450 гг.), а затем для первого и второго завоеваний Гиени (1451 и 1453 гг.). По завершении этих походов англичане сохранили на континенте только Кале – крепость, окруженную бургундскими владениями.

После этого мог встать вопрос о полном роспуске ордонансных рот, включая даже размещенные в гарнизонах, охранявших две недавно воссоединенных провинции. Многие склонялись к такому решению. Епископ Тома Базен, например, считал постоянную армию, как и постоянный налог, формой тирании – тирании тем более бесполезной, добавлял он, что король может по своему усмотрению располагать огромной массой дворян и ленников (50 000 бойцов, по его собственной оценке). Столь пламенный и бдительный патриот, как Робер Блондель, не предлагает в конечном счете ничего другого и высказывает пожелание: пусть в будущем «во время мира детей дворян и прочих зажиточных людей городов и селений обучают обращаться с оружием, чтобы, когда настанет надобность, мы не призывали их, начиная все сызнова, а были бы всегда готовы и способны встретить противников наших и отразить их от наших очагов, и дабы небеспричинный страх лишил оных смелости впредь нападать на нас, и не было бы нам нужды посылать за шотландцами либо иными иноземцами ради защиты наших земель во Франции, как делали мы прежде, бесконечно растрачивая наши богатства»[385]. Иначе говоря, чтобы избежать как использования иностранных наемников, которых, следуя гуманистической традиции, восходящей к Вегецию[386], порицали все благонамеренные умы, так и постоянной армии, не лучшим ли средством была бы организация резервной армии – арьербана или вольных лучников?

Эти советы не были приняты во внимание ни в последние годы царствования Карла VII, ни при восшествии на престол Людовика XI, когда эта проблема возникла вновь. Приблизительно до 1470 г. численность постоянных войск всеми правдами и неправдами сохраняли на уровне времен Карла VII. Потом начался ее рост, особенно быстрый и ощутимый после 1475 г. В конце своего царствования, сокрушается Тома Базен, Людовик XI «увеличил до 4000 копий численность своей конницы, набрал в Нормандии вместо вольных лучников <...> 4000 пеших воинов, именуемых алебардщиками, и во всем королевстве соразмерно произвел то же; многим же, коих оставил в покое по домам, назначил постоянное жалованье – пять франков в месяц. Кроме того, он выписал из Германии от 6000 до 8000 пеших воинов, швейцарцев, каковых держал без дела в королевстве многие годы и до своей смерти, ибо, хотя им регулярно платили жалованье, часто они не использовались ни в какой кампании»[387]. Итак, одним из нововведений Людовика XI было создание постоянной пехоты, что вызывало еще большее возмущение, чем создание постоянной кавалерии, набиравшейся в основном из дворян.

Примечательно, что реакция, последовавшая за смертью Людовика XI в 1483 г., отнюдь не привела к уничтожению постоянной армии. Все шло так, словно депутаты Генеральных штатов в Туре (1484 г.) и не выразили стремления вернуть страну к положению, существовавшему до 1445 г.: уступив требованиям депутатов, демобилизовали лишь некоторые пехотные части (в лагере короля) и сократили численность ордонансных рот и старых гарнизонных солдат. Идеалом же считалось возвращение армии к уровню 1450-1460 гг., считавшемуся допустимым.

В целом в последней четверти XV в. из года в год французская монархия содержала постоянные войска численностью от 20 000 до 25 000 человек, т. е. – если принять число подданных за десять миллионов – около 1% взрослых мужчин при сроке службы от 18 до 25 лет.

Бургундский дом, доходы которого были менее высокими и, прежде всего, менее регулярными, а положение – гораздо более надежным, в течение долгого времени прибегал к традиционным методам набора войск: городские контингента плюс ополчение феодалов, которым платили в зависимости от длительности кампании. При этом результат был удовлетворительным: Филипп Добрый без труда укрепил свое господство за счет королевства; его вооруженные силы считались достаточно большими, чтобы он мог вести активную дипломатию в отношениях с Империей; городские восстания в Нидерландах были подавлены; в битве при Монлери (1465 г.) бургундский арьербан оказал сопротивление регулярным частям Людовика XI. Но честолюбие нового герцога не могло удовлетвориться столь архаичными структурами. Карлу Смелому была необходима такая военная машина, которая бы включала в себя и учитывала все лучшее из новшеств и традиций военного дела в великих державах Запада. В частности, во Франции была позаимствована организационная модель – и после переходного варианта с «домашним жалованьем» (нечто вроде половинного жалованья для резервистов) с конца 1470 г. стали набирать ордонансные роты. Абвильский ордонанс от 31 июля 1471 г. узаконил эмпирически развивавшийся процесс, создав армию в 1250 «копий» (почти 10 000 бойцов), разделенную на дюжину рот. Ордонанс, изданный в Боэне-ан-Вермандуа 13 ноября 1472 г., немного изменил ее структуру: предполагалось, что она будет состоять из 1200 «копий» по 3 всадника, 3000 конных лучников и 600 конных арбалетчиков, вооруженных арбалетами с воротом, 2000 копейщиков, 1000 пеших лучников и 600 кулевринеров – приблизительно те же 10 000 бойцов. Последующие ордонансы (Санкт-Максимин в Трире, 1473 г.; Лозанна, 1476 г.) внесли значительные изменения в организацию войск, иерархию командования, оснащение, проведение индивидуальных и коллективных учений, но они не предусматривали существенного превышения общей численности в 10 000 бойцов. Конечно, гибель Карла Смелого в 1477 г. и политическая нестабильность, последовавшая за ней, привели к практическому уничтожению бургундских ордонансных рот; но через несколько лет, с укреплением власти эрцгерцога Филиппа Красивого, они в довольно скромных масштабах возникают вновь, одновременно с воскрешением административных и государственных механизмов, созданных герцогами Бургундскими из династии Валуа.

Испания в самом конце XV в. тоже сочла необходимым создать постоянную армию, которую, например, Антуан де Лален в своем рассказе о путешествии Филиппа Красивого в Испанию (1501-1502 гг.) описывает следующим образом: у Изабеллы Кастильской «было три тысячи ордонансных воинов на ее жалованьи и четыре тысячи воинов, пребывающих в своих домах и получающих половинное жалованье, которые готовы, как только она их призовет, служить на войне за полное жалованье».

Наконец, можно было бы предполагать, что итальянские государства, сила которых состояла в отработанной системе кондотты, не испытывали необходимости в создании постоянной армии. Однако реальность была иной: с одной стороны, какие бы предосторожности ни предпринимались, никогда нельзя было совершенно полагаться на верность и надежность кондотьеров, с другой – нужно было надежно обеспечить безопасность и охрану крепостей. «Наша политика – всегда иметь достойных людей как во время мира, так и во время войны», – заявляет сенат Венеции в 1421 г. Действительно, особенно с середины XV в., некоторые итальянские государства (Светлейшая республика, Милан и Неаполитанское королевство) постоянно держали в крепостях части, находящиеся под контролем правительства.

Появление постоянных армий усилило тенденции и черты, которые, конечно, были известны и заметны и раньше, однако в гораздо меньшей степени: оно повлекло за собой разработку все более и более сложных уставов; позволило проводить коллективные учения как конницы, так и пехоты (ходьба в ногу); привело к более частому использованию униформы и знаков различия – символов воинской иерархии (например, вымпелы, штандарты и знамена в бургундской армии); породило целую лагерную цивилизацию с ее ритуалами, развлечениями, зрелищами, с ее низостями и величием. Однако к 1500 г. только зарождался феномен, который в Европе того времени (во всяком случае, абсолютистской) получит значительное развитие: пока еще нет настоящих казарм; нет постоянных пехотных и артиллерийских полков; и, главное, многие народы (например, англичане) еще упорно противятся внедрению новых военных структур. И более важный факт: в бою представители этих народов чувствуют себя не ниже солдатов профессиональных армий, а те считают их достойнми противниками.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ

ГЛАВА V

ВООРУЖЕНИЕ

Войну ведут люди. Ее ведут с оружием в руках, чтобы убивать, нападать или защищаться. В количественном и качественном отношении оружие зависит от уровня технического развития общества, от военных обычаев народов, от инициатив и реакций как индивидов, так и коллективов и властей. Но, прежде всего, военная история восходит к истории техники. Несколько примеров, взятых из тысячелетней истории Средневековья, позволят продемонстрировать эту устойчивую и органическую связь.

Война в Средние века

1. ВООРУЖЕНИЕ ВАРВАРОВ

Если наши знания о тактике, использовавшейся варварскими народами, которые завоевали римский Запад, весьма фрагментарны, то сведения об их вооружении гораздо полнее, благодаря источникам нарративным (Прокопий, Агафий, Григорий Турский), литературным (эпос о Беовульфе), юридическим («Аламаннская правда» (Lex Alamannorum)), иконографическим и, особенно, археологическим. Действительно, у разных германских народов (особенно у франков и аламаннов, отчасти у бургундов, англосаксов и лангобардов) был обычай захоранивать усопших в их лучшей одежде, с драгоценностями, а также с оружием. Прямым следствием такой практики было умаление имущества живых, ибо она лишала их оружия, часто ценного и дорогостоящего. Этот обычай опирался на традиционное германское представление, согласно которому покойный, «живя в потустороннем мире, сохраняет как во время похорон, так и в той жизни, неотъемлемое право на свое наследственное имущество, в частности, на движимое имущество»[388]. Приношение по случаю погребения мужчины должно было включать в себя все его военное снаряжение (vestis bellica): оружие, доспех, боевого коня. Оно являлось следствием двух разных верований: согласно первому, душа усопшего обретает место своего упокоения вместе со всем принесенным в жертву, а согласно второму – умерший в своей могиле ведет новую жизнь в окружении привычных ему по земной жизни вещей[389].

Этот обычай, как кажется, получил распространение в VI в., захватив даже «римское» по происхождению население, вероятно, потому, что в это время «стало легче обзаводиться оружием и украшениями, и выросло число людей, имеющих право ими пользоваться»[390].

Позже стало проявляться влияние, с одной стороны, римское – ибо по римскому праву умерший не может брать с собой существенную часть движимого имущества, – а с другой стороны, христианское, поскольку наличие в захоронении каких-либо вещей стало считаться признаком язычества. Кроме того, остготы, вестготы и вандалы вообще не клали в могилы оружие. Поэтому с археологической точки зрения интересна небольшая часть захоронений, принадлежащих, видимо, богатым людям. Отсюда три ограничения по времени, месту и социально-экономическому положению.

Рассмотрим наиболее полно представленное франкское вооружение.

Наступательное оружие

1. Боевой топор (лат. secuns, secuns missihs, francisca, bipennis). Хотя он мог использоваться в условиях ближнего боя, чаще всего он был метательным оружием, которое франки, согласно Прокопию, «нападая, по данному сигналу», все вместе бросали во врага. Испытания показали, что, бросив франциску (общая масса – 1,2 кг, длина рукояти – 40 см, длина топора – 18 см), вращающуюся в полете, воин мог поразить противника при одном повороте франциски на расстоянии 4 м, при двух – 8 м и при трех – 12 м. Боевые топоры встречаются во франкских захоронениях с середины V в. до начала VII в. Их использовали и пехотинцы, и всадники. Вес топорищ варьировался примерно от 300 до 900 г.

2. Копье (лат. lancila, hasta)[391]. Оно было деревянным, с довольно коротким, широким и заточенным с двух сторон наконечником. Ангон (лат. ango) – вид копья с весьма тонким круглым, многоугольным или квадратным в сечении железным стержнем, длина которого колебалась от 80 до 125 см. Один конец завершался наконечником, обычно с шипами или зубцами, другой надевался на древко. О его использовании в бою Агафий пишет: «Ангоны – это пики, не короткие, но и не очень длинные. При необходимости их можно метать, как дротики, или использовать в рукопашном бою. Большая часть их покрыта железом таким образом, что древка почти не видно, только нижний конец. На верхнем конце пики – со всех сторон и даже на самом конце острые зубцы, загнутые книзу, как крюки. Когда франк во время схватки бросает ангон и тот попадает в противника, то из-за этих кривых зубцов вытащить его не под силу ни раненому, ни другому человеку и он причиняет жестокие мучения. Человек, даже не сильно раненый ангоном, все равно умирает от полученной раны. Если же ангон попадает в щит, то застревает в нем и повсюду за ним волочится. Пораженный им человек не может из-за вонзившихся зубцов ни вытащить пику, ни мечом отрубить ее, поскольку почти все древко покрыто железом. Как только франк увидел беспомощность своего противника, то он быстро наступает ногой на нижний конец ангона, хватает его и вырывает щит, обнажая голову и грудь противника. Таким образом франк лишает противника защиты и легко убивает его ударом топора по голове или вонзая другую пику ему в шею»[392]. В поэме о Вальтаре (X в.) упоминается другой способ использования ангона, впрочем, маловероятный: к древку привязывается веревка с тремя концами, каждый из которых держит один воин; когда брошенный ангон застревает в щите противника, эти три воина одновременно дергают на себя веревку, вырывая у врага щит, чтобы оставить его беззащитным.

3. Меч. Сопоставление археологических находок с данными письменных источников позволяет установить следующие типы меча:

– большой симметричный обоюдоострый меч (лат. spatha, ensis, gladius): клинок довольно тонкий, длиной от 75 до 90 см, шириной – 6 см (это сравнительно редкое, часто украшавшееся оружие, которое хвалил Кассиодор в начале VI в.; рукоять и гарда у него были легкими, и центр тяжести был относительно близок к острию, что, вероятно, делало его оружием всадников);

– короткий меч (средняя длина – 40 см), который в латинских текстах, видимо, назывался semispatha;

– меч с одним лезвием, который археологи предлагают идентифицировать с саксом и скрамасаксом (лат. sax, scramasax; другие возможные синонимы – scramus, mucro, cultellus); скрамасакс мог достигать 85 см в длину, от 4 до 6,5 см в ширину, и в толщину возле рукояти от 1 до 1,2 см. Существовали также маленькие саксы, длиной от 20 см, которые использовались как на войне, так и в повседневной жизни.

4. Лук, который присутствует в меровингских захоронениях VI-VII вв., и многочисленные наконечники для стрел.

Оборонительное оружие

1. Щит (лат. clypeus, parma, scutum) был характерным оружием воина, символом его статуса и обязанностей. Его вручали тогда, когда человек в первый раз становился в ряды сражающихся. Утрата щита была позором. Если воин погибал в бою, его выносили на щите. На собраниях воины выражали одобрение предлагаемым решениям, ударяя по металлическим выступам на своих щитах. Поднятием на большом щите человека провозглашали королем. Круглые и овальные щиты делали из деревянных планок и обтягивали кожей; диаметр был от 80 до 90 см, толщина – от 0,8 до 1,2 см. В центре – металлический выступ (средний диаметр от 15 до 17 см, средняя высота – от 6 до 10 см). Форма выступа была различной: около 500 г. – вогнутый, позднее выпуклый, а около 700 г. – в виде сахарной головы.

2. Доспех (лат. lorica, thorax, bruina) чаще всего, видимо, делался из металлических колец (для аламаннской кольчуги – в форме рубахи с капюшоном и двумя очень короткими рукавами, доходившей до бедер или колен, необходимо было 35-40 тысяч колец), но мог быть также кожаным, покрытым металлическими чешуйками. Набедренники (лат. ocreae, герм. bagnbergae) упоминаются лишь в «Рипуарской правде» (Lex ribuaria)[393].

3. Шлем (лат. galea, helmo) представлял собой или простой металлический колпак, или металлический остов, покрытый кожей или тканью.

Принадлежность этих видов оружия зависела от социального ранга владельца, таким образом археологи считают возможным определять его по содержащимся в захоронениях драгоценностям и оружию. После раскопок аламаннских могильников в Вюртемберге они пришли к выводу, что захоронения с мечом и саксом принадлежат свободным людям, захоронения с копьями, стрелами или топорами – полусвободным людям, а захоронения без оружия – несвободным людям. Была предложена и другая классификация: присутствие меча свидетельствует о погребении свободного и зажиточного крестьянина, сакс является принадлежностью мелкого свободного крестьянина, копье – принадлежностью полусвободного крестьянина, а несвободным не клали вообще никакого оружия.

Распространение оружия предопределялось не только политическими и экономическими причинами, но и использовавшейся военной тактикой, о чем нередко забывают. Так, в эпоху великого переселения народов и в начале меровингских времен преобладание меча и боевого топора отвечало тактике индивидуального боя, когда сражение распадалось на серию параллельных, одновременных поединков; позднее, когда сражения стали вести объединенными отрядами, преимущество перешло к саксу (см. рис.)[394].

Так или иначе, у каждого народа были свои военные обычаи; говоря, например, об использовании коней, можно противопоставить франков и англосаксов (у которых конные воины были исключением) вандалам, остготам, вестготам и лангобардам, у которых конница была заметной частью войска, иногда даже преобладающей.

2. ПРОБЛЕМА СТРЕМЕНИ

На фоне постоянных поражений Франкского королевства в конце VII – начале VIII в. впечатляюще выглядят большие военные успехи каролингской эпохи начиная со времени правления майордома Карла Мартелла (ум. 741 г.). В основе этих побед лежат, конечно, причины политического порядка – восстановление власти франков под руководством новой династии, которая, опираясь на могущественный и широкий слой вассалов, смогла создать и использовать очень сильную армию. Но эта сила во многом была обеспечена революцией в области тактики: если в конце VII в. франкская армия состояла главным образом из пехотинцев, то с VIII в. (если не в количественном, то в качественном отношении) преобладающей стала конница. Согласно концепции Г. Бруннера[395], майордом быстро произвел эти перемены после того, как столкнулся с мусульманами в битве при Пуатье (25 октября 732 г.). Чтобы создать тяжелую кавалерию, он произвел массовую систематическую конфискацию церковных имуществ, за счет чего прямо или косвенно, часто в форме прекариев, наделил землей своих вассалов, обязав их нести конную службу. Таким образом, сразу же или, по крайней мере, за короткий период сложились основы феодализма.

Несколько лет назад американский историк Линн Уайт добавил новый аргумент к концепции Г. Бруннера, довольно глубоко ее переработав[396]. По его мнению, Карла Мартелла и его сыновей Пипина Короткого и Карломана вынуждала развивать конное войско суровая необходимость, и с этой целью они проводили реорганизацию королевства, создавая бенефициальные и феодальные структуры. Но эта необходимость не была напрямую связана с борьбой против мусульман, ибо, с одной стороны, эта борьба в действительности занимала второстепенное место в их стратегических планах, а с другой – первые конфискации церковных имуществ осуществлялись, по-видимому, еще до битвы при Пуатье. Если потребность в коннице действительно дала о себе знать в первой половине VIII в., то это, вероятно, произошло благодаря тому, что во франкском обществе в это время быстро распространялось стремя, неизвестное греко-римскому миру, засвидетельствованное в Китае в V в., а в Иране и у аваров – в конце VII в. Последствия этого можно легко понять. «Попробуйте представить себе всадника без стремян, сидящего на попоне вместо седла <...> вступающего в бой с другим всадником или пехотинцем. Этот всадник вооружен копьем, мечом или топором. Может ли он, держа копье наперевес, ударить по противнику? Очевидно нет, ибо без седла и стремян от этого удара он слетит с коня. А может ли тот же самый всадник нанести противнику мощный удар мечом? Тоже нет, поскольку необходимость сохранять равновесие на коне не позволяет разить с силой. А теперь представим себе того же всадника со стременами и в седле. Все, что ранее было невозможным, оказывается легко выполнимым. Малоэффективный прежде конный воин (если только он не лучник) становится страшной силой в наступательном бою, а если предположить, что всадник хорошо защищен броней, то он действительно становится королем на поле боя»[397]. «Античность придумала кентавра, а раннее Средневековье сделало его владыкой Европы»[398].

Некоторые ученые разделяют мнение Линна Уайта. Так, Ж. Дондт замечает, что «хотя точно не известно, когда стремя и седло распространились на Западе», зато установлено, что это произошло, самое позднее, во второй половине IX в. «Было бы слишком просто сказать, что у Карла Мартелла неожиданно возникла потребность в обширных землях, дабы привязать к себе побольше вассалов; но все становится намного яснее, если к этой потребности прибавить преобразование военной организации, которое было полностью оправдано благодаря появлению нового типа воина – тяжеловооруженного кавалериста, способного наносить мощные удары копьем и мечом, что обеспечивало королевской армии превосходство и над внутренними, и над внешними врагами»[399].

Однако против этой теории были высказаны возражения. Так, Б. С. Бегрек[400], проанализировав главные аргументы, взятые из письменных источников, отвергает их.

1. В 758 г. дань саксов в 500 коров была заменена Пипином Коротким данью в 300 коней, но следует заметить, что еще в 748 г., т. е. после того, как во франкской армии якобы появилась большая кавалерия, тот же Пипин принимал дань в 500 коров.

2. Согласно «Анналам Петавия» (Annales Petaviani), в 755 г. «Тассилон прибыл на мартовские поля, но они были перенесены с марта на май». Этот перенос уже давно связывали с необходимостью дождаться появления травы, чтобы отправиться в поход. Но выражение «мартовские поля» (campus martius) в строгом смысле слова означает, безусловно, сбор ополчения не в определенном месяце года, а лишь в определенном месте, которое в подражание римской традиции называли полем бога войны Марса[401]. Впрочем, если Каролинги и проявляли заботу об обеспечении конницы фуражом[402], то ведь и при Пипине, как и при Карле Великом военные кампании иногда начинались в первые месяцы года и, бывало, затягивались на всю зиму, как поход против саксов 784-785 гг. Добавим, что «майские поля» берут начало с 612 г.

3. Говоря о Дильском сражении 891 г., «Фульдские анналы» (Annales Fuldenses) отмечают, что «у франков не принято сражаться „pedetemptim“. Но за этим наречием стоит представление не о пешем строе, а о медленном, осторожном ведении боя.

В любом случае, даже если принять традиционное толкование этих трех свидетельств, ничто не говорит о том, что в правление Карла Мартелла произошла «революция» в военном деле. И до, и после 732 г. франкская военная тактика оставалась, кажется, неизменной; при Пипине Коротком кавалерия еще не играет главную роль, поскольку основной целью военных действий были осада, взятие и защита городов и крепостей. Стремя распространялось весьма медленно: византийцы познакомились с ним в VI в., самые богатые франки стали использовать его с VIII в., но еще накануне битвы при Гастингсе англосаксы, хотя и знали стремя, им не пользовались. Даже если длинный меч и копье с треугольным наконечником вошли в широкое употребление в VIII в., ничто не указывает на то, что ими могли воспользоваться только конники со стременами. Иначе говоря, даже и без стремян конница могла быть очень эффективной и грозной.

Линн Уайт провел также филологический анализ текстов. По его мнению, использование стремени повлекло за собой изменения в лексике: для обозначения посадки на лошадь и спешивания стали вместо глаголов insilire и desilire пользоваться глаголами scandere и descandere. Гипотеза очень остроумная, но ее стоит проверить с помощью системного анализа лексики.

Наконец, иконография почти не проливает света на эту проблему. Самое древнее изображение стремени в Западной Европе дают миниатюры Санкт-Галленской рукописи «Золотой псалтырь» (библиотека Санкт-Галленского монастыря, ms. 22; см. также «Codex Perizonianus» из библиотеки Лейденского университета)[403]. Но эта рукопись датируется третьей четвертью IX в., и ее свидетельство было слишком позднее, чтобы быть полезным нам. К тому же, даже там если одни конные воины с копьями изображены, по крайней мере, с одним стременем, то другие, также с копьями, – без них.

Концепции Бруннера, обновленной и дополненной Линном Уайтом, при современном состоянии наших знаний стоит предпочесть такую точку зрения, которая бы подчеркивала медленность эволюции. С меровингской эпохи лошади, вероятно, не были редкостью во франкских войсках, по крайней мере, как средство передвижения для предводителей и богатых людей. И даже во время сражений всадники отнюдь не всегда спешивались. Одно из наиболее ясных описаний франкской тактики Григория Турского показывает, как тюринги, дабы отбить нападение войск Теодоберта I, использовали классическую хитрость: «<...> на равнине, где должна была состояться битва, они вырыли рвы, края которых прикрыли дерном с густой травой, отчего создавалась видимость ровного поля. И вот, когда началось сражение, в эти рвы и упали многие из франкских всадников»[404], понеся большой урон. В VII в. кавалерия, вероятно, получила определенное развитие благодаря росту могущества знати, но, тем не менее, оставалась малочисленной: из 704 воинских захоронений с конца VII до начала IX в. в восточной части Франкского королевства от силы 135 захоронений принадлежит конникам, из которых лишь 13 несомненно пользовались стременами[405]. Видимо, наиболее сильной и эффективной частью армии конница стала только при Карле Великом.

Но это не значит, что с IX в. все конники вступали в бой с копьем наперевес. В действительности всадник мог использовать копье четырьмя разными способами: он мог метать его как дротик или мог наносить им удары сверху вниз вытянутой рукой, или прямые удары – опущенной рукой, слегка согнутой в локте; наконец, что было важной технической новацией Средневековья, он мог, держа древко подмышкой, рукой направлять острие копья, образуя вместе с ним и конем единую ударную силу, опасную тем более, чем быстрее движется конь. Остается открытым вопрос, когда этот последний способ прижился и получил распространение. В иконографии наиболее древнее свидетельство «нового конного боя» дает ковер из Байе (ок. 1080 г.), но на нем же изображены и другие конные воины, которые, держа копья одной рукой, потрясают ими без труда, как если бы это было очень легкое оружие (наподобие пик уланов до 1914 г.). Иконография могла, конечно, отставать от реальности, но и литературные тексты, как «Песнь о Роланде», не являются более ранними[406].

3. БРОНЯ, БОЛЬШАЯ И МАЛАЯ КОЛЬЧУГИ

Большинство археологов и историков, особенно французских, храня верность классификации, восходящей, по крайней мере, к Э. Виолле-ле-Дюку, полагали и полагают, что до XI-XII вв. воины были защищены доспехом, называемым броней (лат. brunea), т. е. рубахой из толстой ткани или кожи, покрытой маленькими металлическими чешуйками, пластинами, а иногда металлическими кольцами; позднее, с XI в., броня стала постепенно вытесняться кольчугой из более или менее тесно сочлененных железных колец без основы. Исходя из многочисленных изображений, разнообразие которых приводит в замешательство, и письменных текстов, полагали даже, что можно определить восемь способов изготовления кольчуги: из решетчатообразно расположенных колец, плотно пригнанных, склепанных, расположенных крестообразно и черепицеобразно, простых колец, сдвоенных и, наконец, колец, усиленных металлическими пластинами.

Однако другие специалисты, отказываясь от такой дихотомии, считают, что кольчуга и броня были одним и тем же военным одеянием из клепаных металлических колец. Такова была, например, англосаксонская «byrnie» – «плетеная боевая сеть», о которой говорится в «Беовульфе». Речь идет об очень древнем способе изготовления доспеха, о чем, между прочим, свидетельствует барельеф колонны Траяна, хотя римляне предпочитали доспех из бронзовых либо железных блях или пластин. Рассматривая вооружение времен ковра из Байе, характерный представитель этого направления сэр Джеймс Манн пишет, например: «Мы можем предположить, что дюжины кольчуг, которые, судя по ковру из Байе, носили всадники и пехотинцы, делались из переплетенных клепаных колец, представляя собой мягкий, легкий при ношении в бою доспех, способный защитить от колющих и рубящих ударов, но тяжелый, плохо предохраняющий от контузии, если не поддевалась толстая одежда. Если колечко разрывалось, железная проволока могла проникнуть в рану и вызвать инфекцию. Таковы были недостатки, из-за которых примерно через 250 лет после появления ковра из Байе кольчуга была заменена пластинчатым доспехом»[407].

Совсем иные объяснения недавно предложил Ф. Бюттен[408]. Остановимся только на основных положениях. По мнению этого автора, броня – доспех, защищающий все тело, а что касается «haubert» (halsberga), то речь идет о мягком «военном головном уборе», «в форме капюшона», защищающего шею и плечи[409]. В XIII в. слово «броня» выходит из употребления и заменяется главным образом терминами «железная» или – гораздо реже – кольчужная кошта, а особенно – «haubergon», этимологию которого Бюттен ведет от «haubertgone», где «gone» – вид одежды. При этом все три доспеха (haubert, brogne, haubergon) явно имели одну и ту же конструкцию из круглых блях (или колец (mailles)). Существовали два основных типа колец: или цельные пластины, ковавшиеся молотом (malleus) и затем приклепывавшиеся к тканой или кожаной основе (отсюда – характерные выражения: «кольца полуклепанные», или наклепанные кольца», или «кольчуга наклепанная»), или металлические кольца, сплетением которых создавались броня и «haubert». Действительно, с XIII в. «haubert» (в том значении, которое придает ему Бюттен) чаще всего изготовлялся из круглых колец, которые делались из волоченой железной проволоки. Напротив, «haubergon» всегда делали из «цельных пластин, иногда железных, или чаще всего стальных, приклепывавшихся к подкладке из кожи или ткани или же соединявшихся друг с другом без основы, с помощью шнуров»[410]. И когда савойские тексты конца XIV в. упоминают, например, «auberjon d'acier de toute botte» и «auberjonde botte cassee d'acier», то под первым нужно понимать доспех, испытанный луком или простым арбалетом, а под вторым – испытанный более мощным арбалетом «a tour». Когда один из бургундских счетов сообщает о покупке 1600 стальных «блях» для доспеха «haubergon», то речь идет о плоских круглых пластинах. Наконец, если железная котта делалась из колец (так, найденные при раскопках в Висби железные котты обычно были сделаны из колец диаметром 0,8-1 см), то стальная – всегда только из кованых или цельных пластин. Поэтому ремесло оружейника состояло в изготовлении и соединении таких плоских цельных пластин.

Несмотря на обилие приводимых в доказательство цитат, новые определения, предложенные Бюттеном, нельзя принять безоговорочно. Наиболее спорными кажутся его определения понятий «haubert» и «haubergon». Ведь тексты со всей очевидностью позволяют утверждать, что «haubert» – это доспех, прикрывающий тело, a «haubergon» есть не что иное, как малый, более короткий доспех. Так, Филипп де Мезьер пишет: «Доспех (haubert) защищает тело рыцаря»[411]. «Большие французские хроники» описывают один из эпизодов битвы при Бувине следующим образом: «Затем приподнялась пола его доспеха (haubert), и тот (противник) решил вонзить ему кинжал в живот, но кинжал не прошел через железные штаны, настолько хорошо они были пригнаны к доспеху»[412]. Французский перевод книги Иоанна Генуэзского «Catho-licon» дает слово «haubert» для латинского «Iorica». Слово «thorax» переводится как «панцирь (в значении „грудь“) или короткий доспех», тогда как другой словарь то же слово объясняет как «панцирь или доспех (haubert)»[413].

Неверным кажется и утверждение, что «haubergeon» всегда делался из металлических пластин. Доказательством тому может быть французская загадка XV в.: «Угадайте, что это: чем больше дыр, тем тяжелее. – Ответ: Это haubregon»[414].

С другой стороны, обычным, расхожим значением слова «maille» было значение «железное кольцо». Так, в старофранцузском переводе трактата Фридриха II «Об искусстве соколиной охоты» (De arte venandi cum avibus) говорится: «А еще нужно иметь два кольца, или два кольца доспеха, и неважно, железные они или бронзовые»[415]. Кстати, обычным было сравнение рыболовной сети (старофр. «rois»), брони и доспеха. «Из брони своей сделали невод. / Хорошо забросили его. / Но знаю, ничего не поймали: / угри прошли сквозь кольца (mailles)»[416]. Согласно упоминавшимся выше словарям, лат. «macula (пятно, кольцо) – кольцо кольчуги или рыболовной сети» («maille de hauberjon ou de roiz»), и «macula – вина, грех или кольцо доспеха или рыболовная сеть из железных колец» («maille de haubregon ou de rois de coffes de fer»). В IX в. Рабан Мавр разъяснял, что «панцирь» (Iorica) «называется так потому, что не имеет кожаной основы и сплетен из одних железных колец»[417].

При всем этом нельзя исключать того, что в классическое Средневековье иногда использовали доспехи из металлических чешуек или пластин. Существует несколько указаний на это: прежде всего иконография, если, правда, допустить, что она воспроизводила реальное вооружение, а не старалась представить, например, воображаемых античных воинов (так же, как солдат, охраняющих могилу Христа)[418]. Затем – археологические находки: металлические пластинки и чешуйки, найденные в оссуарии Висби; чешуйчатый доспех неопределенного времени (между X и XII вв.) в оружейной экспозиции Музея Алава (Витория, Испания)[419]. О том, что монголы тоже использовали доспехи из пластинок, свидетельствует Джованни ди Плано Карпини: «Они делают тонкую, шириной в палец и длиной в ладонь пластину, и изготовляют их одного размера в большом количестве. В каждой пластине они просверливают восемь маленьких отверстий, подкладывают три узких крепких ремня, и на них укладывают другие пластины, одну над другой, как ступеньки, прикрепляя их к ремням тонкими шнурами, которые продевают через отверстия, так чтобы все пластины были хорошо соединены»[420]. Гиральд Кембрийский упоминает, что датчане, напавшие на Дублин в 1171 г., были защищены доспехами «из искусно сшитых железных пластин» (laminis ferreis arte consutis). Адам дю Пти-Пон говорит о «панцирях, сплетенных из колец и кругом обшитых пластинами» (loricas textas ex circulis et circumsquamatas ex laminis). А Жюльен де Везеле описывает доспех солдата, охранявшего Христа, следующим образом: «Кираса из пластинок, находящих друг на друга, как сплошная чешуйчатая туника»[421].

Остается неясной проблема клепаных, полуклепаных, накладных петель. Не стоит ли, вопреки гипотезе Ф. Бюттена, предполагающего, что имеются в виду петли, наклепанные или наложенные на какую-то основу, сохранить традиционное представление «clorure» – это «пробивание петель в заготовках, чтобы сделать кольца» (Годфруа)? Неясного, конечно, много, и одной из заслуг пространного исследования Бюттена является то, что оно показало, насколько вроде бы ясные понятия нуждаются во внимательном критическом анализе[422].

4. КОЛЛЕКТИВНОЕ СНАРЯЖЕНИЕ И УНИФОРМА

Существуют две противоположные модели: с одной стороны, система или военная организация, где каждый воин совершенно свободно, по своей инициативе сам обеспечивает себя оружием, снаряжением, боевым конем, исходя из своих финансовых возможностей, соображений безопасности и военной эффективности, при косвенном, однако, контроле как использующих его властей, так и ближайшего окружения, а с другой – система, при которой обеспечение войск полностью берет на себя государство, строго определяя и регламентируя виды снаряжения, дабы оно было унифицированным, стандартным, одним своим видом демонстрирующим принадлежность к армии и ее иерархии.

В общем, на протяжении всего Средневековья широко использовалась первая модель. Даже в XV в. значительная часть вооружения находилась в частных руках не только у профессиональных военных, но и у гражданского населения городов и сельской местности. Что касается второй модели, то Средневековье приблизилось к ней, но сколько-нибудь полно и систематически ею не пользовалось. Между этими двумя крайностями существовали различные решения, предполагавшие и разную ответственность индивидов, сообществ и властей.

Крайне упрощая дело, можно сделать следующие замечания:

1. Снаряжение воинов, когда оно не зависело от ответственности и частной инициативы, могли обеспечивать вовсе не высшие власти, а власти и начальники среднего уровня: сеньор, капитан отряда, городская или сельская коммуна.

2. Государственная власть очень часто не брала на себя приобретение снаряжения, а контролировала и регламентировала его с помощью указов: свидетельством того являются ассиза о вооружении Генриха II Плантагенета, проверка оружия горожан муниципальными властями во время периодических «сборов» и «смотров», военные ордонансы герцога Карла Бургундского, до мелочей расписывавшие вооружение регулярных войск.

3. Иногда, вместо прямого обеспечения войск, власти ограничивались заботой о том, чтобы в нужное время последние могли без труда найти оружие в изобилии и по дешевой цене. В результате – запреты вывозить оружие и коней во время войны, налоговые и другие льготы, предоставлявшиеся главным образом изготовителям шлемов, кольчуг, лат и полулат.

4. С течением времени вмешательство государства, несомненно, становилось все более значительным и определенным. Оно коснулось пехоты раньше, чем конницы, флота раньше, чем сухопутной армии, и проявилось в завоевательных походах прежде, чем в оборонительных действиях на своей территории.

Во Французском королевстве, например, Капетингская монархия с начала XIII в. стала создавать небольшие склады оружия в разных замках и крепостях, где были не только арбалеты и стрелы, но и щиты, копья, топоры и полные доспехи[423]. Документ 1295 г. сообщает о массовой закупке оружия в Тулузском сенешальстве за счет Филиппа Красивого[424]. В начале Столетней войны Филипп Валуа для снаряжения парусных судов и галер широко использовал арсеналы нормандского побережья[425]. Еще более систематическими стали заказы оружия во второй половине XV в. при Карле VII, Людовике XI и Карле VIII. В 1465 г., например, герцог Немурский Жак д'Арманьяк получил от Людовика XI 6000 турских ливров в виде компенсации – сумму, примерно равную той, что он заплатил оружейникам за экипировку полной ордонансной роты из 100 кавалеристов и 200 лучников[426]. В ту же эпоху растущее вмешательство государства проявляется и в других странах и державах. В 1483 г. Максимилиан Габсбург предписывает приобрести 600 саладов, 400 наручей и 1000 кирас[427]. Тот же государь письмом, отправленным из Вормса 17 апреля 1495 г., заключил с двумя миланцами, братьями Габриэло и Франческо де Мерате, договор на 3 года, по которому они за 1000 франков Франш-Конте и 1000 рейнских золотых флоринов, выплачиваемых каждый год равными частями вместе с жалованьем, обязывались построить в Арбуа кузню и точильную мельницу. Годовое жалованье составляло 100 франков Франш-Конте. За это они обещали королю ежегодно поставлять по «50 военных доспехов, выполненных по бургундской моде, из хорошего материала, со специальной маркировкой»[428]. Еще в 1475 г. Карл Смелый сделал миланца Алессандро Поло своим привилегированным, состоящим на жалованье оружейником в г. Доль: тот обязан был каждый год поставлять 100 доспехов со всеми принадлежностями[429]. Естественно, что первыми этот путь проложили итальянские государи: в 1452 г. Чикко Симонетта писал миланскому герцогу, что договорился с тремя оружейниками, заявившими, что они способны ежедневно изготовлять снаряжение для шести рыцарей[430].

Можно только удивляться тому, что униформа, которая в дальнейшем становится характерной и даже основной чертой всякой регулярной вооруженной силы, столь эпизодически использовалась в Средние века. Действительно, в Англии настоящая униформа появилась только во время гражданской войны (1645 г.), а во Франции Лувуа предписал «единообразный костюм для полка королевских фузилеров» лишь в 1670 г.

Средневековье довольно рано знало знаки различия и опознавательные знаки. Здесь нужно вспомнить не только знамена с гербами, щиты, военные котты (они появились в середине XII в. и получили распространение после 1250 г.), но также и кресты, которые сначала носили крестоносцы. По случаю третьего крестового похода (1188-1190 гг.) «была достигнута договоренность, что люди из земель короля Франции будут носить красные кресты, люди из земель короля Англии – белые кресты, а люди из земель графа Фландрии – зеленые кресты»[431]. Еще в 1336 г. при подготовке крестового похода Филиппа Валуа «более двухсот крупных сеньоров (Франции) обязались носить алый крест»[432]. Позднее прямой красный крест (заимствованный у войск св. Георгия) стал знаком англичан, тогда как Валуа с 1355 г., и особенно после 1380 г., ввели в своей армии прямой белый крест. В свою очередь, бургундцы выбрали крест св. Андрея, красного или белого цвета, в форме буквы X или вилообразный. В специальной статье Аррасского договора (1435 г.) предусматривалось, что герцог Бургундский и его подданные, носящие крест св. Андрея, не будут принуждаться к другим знакам, даже если они будут служить у короля, в его армии и на его жалованье[433].

Заметим, однако, что такие знаки были распространены и за пределами военной среды они также свидетельствовали о «политической» принадлежности, поэтому и несражающиеся могли или обязаны были их носить. В 1416 г. Генрих V, например, потребовал, чтобы все нормандцы носили крест св. Георгия в знак повиновения ему. Во время фламандской экспедиции Карла VI в 1382 г. «не было ни мужчины, ни женщины в стране в областях вплоть до Гента, которые бы не носили белый крест»[434]. А во времена правления герцога Бургундского во Франции в 1411 г. парижане надевали шапочки из синего сукна с крестом св. Андрея и носили щит с лилией, и без этого знака никто не мог выйти из столицы, как сообщается в «Дневнике одного парижского горожанина».

Кроме того, короли, владетельные сеньоры, капитаны и города нередко давали одинаковую экипировку более или менее значительным корпусам своих войск Примерно с середины XIV в. воины, родом из Чешира, Уэльса и Флинтшира, одевались в зелено-белые котты и шапки, и это, несомненно, были первые английские солдаты в «униформе», появившиеся на поле боя на континенте[435]. Когда Филипп Красивый в 1297 г. осаждал Лилль, «к нему из Турне подошло триста солдат в синих коттах и белых шапках»[436]. Тот же город в 1340 г. отправил на службу к Филиппу Валуа 2000 хорошо вооруженных пехотинцев «в одинаковых костюмах». Схожее выражение употребляет Фруассар, говоря о фламандском ополчении Брюгге: «И горожане, и жители округи имели одинаковые костюмы, чтобы узнавать друг друга»[437]. Известны примеры городских ополчений, носивших на одежде названия городов (Дижон, Кан) или их гербы (Мец, Лион). «В это время (1477 г.) Валансьен содержал 150 немецких и швейцарских аркебузиров, носивших одинаковые костюмы с эмблемами города»[438].

То же самое делали и государи, свидетельством чему является экипировка шотландских лучников Карла VII и Людовика XI или экипировка гвардии Карла дю Мэна в 1480 г. По случаю принятия последним титула короля Сицилии «лучники гвардии», «легкая кавалерия», «тяжелая кавалерия монсеньора де Рье», «воины капитана Жаннона Саллона» – все надели цвета нового короля: красный, белый и серый; примечательно, что те же цвета появились и «на штандартах и вымпелах в войске короля»[439].

При этом не следует забывать о том, что так называемые ливреи носили не только военные, это разрешалось или вменялось в обязанность самым разным людям, включая и высших королевских, сеньориальных и муниципальных чинов. Поэтому в Англии в конце Средневековья ограничения в ношении ливрей рассматривались как одно из средств борьбы с «противозаконными феодалами».

Возможно, что при всем единообразии ливреи имели некоторые, не слишком значительные различия, объяснявшиеся разницей в званиях; благодаря этому с первого взгляда можно было определить военную иерархию. Особенно ярко эта иерархия проявлялась в знаменах (форма, размеры, нарисованные или вышитые изображения), наиболее характерный пример в этом смысле – армия Карла Смелого, где предусматривались различные знамена, флаги, штандарты, знаки для кавалеристов, лучников, ордонансных рот и их подразделений – эскадронов и отрядов (escadres, «chambres»)[440].

ГЛАВА VI

АРТИЛЛЕРИЯ

Слово «артиллерия» происходит от старофранцузского глагола «atiliier» (Кретьен де Труа, 1164 г.) – «украшать, наряжать, устраивать». Существительное «atil» имеет смысл украшения, вооружения, снабжения, a «attillement» – снаряжения. Позднее под влиянием слова «art» появилась форма «artillier». И это существительное – «artillier» (Этьен Буало, 1268 г.) стало обозначать производителя военных принадлежностей, особенно наступательного оружия. В начале XIV в. Гийом Гиар дал следующее определение артиллерии:

 

«Артиллерия – это военный обоз

Графа, герцога, иль короля,

Или другого земного сеньора,

Со стрелами и арбалетами,

Копьями и кинжалами,

И со щитами одного размера»[441].

 

Долгое время слово «артиллерия» продолжало обозначать вооружение вообще. Нельзя сказать, что еще в 1500 г. этот общий смысл был забыт. Антуан де Лален так описал арсенал Максимилиана Габсбурга в Инсбруке: «Король велел построить на берегу реки здание для своей артиллерии. Она, по-моему, самая прекрасная в мире. Там хранятся доспехи, кулеврины, арбалеты, копья, луки, алебарды, двуручные мечи и разные пики»[442]. Но тот же автор, употребляя выражение «артиллерийские орудия» (pieces d'artillerie), имеет в виду только пушки, а в «Скандальной хронике» Жана де Руа, современника Людовика XI, можно найти, например, слово «артиллерия» в его современном смысле.

Процесс вытеснения метательной артиллерии артиллерией огнестрельной шел весьма медленно, это объясняется тем, что новое оружие долгое время было малоэффективным. Но в конце концов оно взяло верх благодаря, в частности, усовершенствованиям в изготовлении пороха и переходу от каменных ядер к литым. Стоит, однако, уточнить роль артиллерии в Средние века и выяснить, какие последствия имело ее широкое использование для системы фортификации, для приемов осады и защиты укреплений.

1. ЗАКАТ МЕТАТЕЛЬНОЙ АРТИЛЛЕРИИ (ТРЕБЮШЕ)

Доказательством того, что около 1300 г. метательная артиллерия рассматривалась как важное техническое завоевание, является ее детальное описание в трактатах «Об управлении государей» (De regimine principum) Эгидия Римского и «Книга тайн» (Liber secretorum)[443] Марино Сануто Торселло. Специалисты по этому виду оружия были важными персонами, их уважали даже магнаты: в 1297 г. во время осады Лилля граф Геннегау «из любви» просил «достолюбезного мастера по машинам» создать сколь можно большую машину. Когда она была готова, то метнула 200-фунтовое «яблоко», которое пробило каминную трубу и упало под ноги предводителю противников Роберу де Бетюну[444].

Во время первых сражений Столетней войны такие машины часто появлялись (обычно они назывались «engins», но также «martinets», «engins volants», «truies», «bricoles», «couillarts», «biffes», «tripants», «perrieres», «mangonneaux»). Во время осады Мортаня в 1340 г. валансьенцы, согласно Фруассару, соорудили «удивительную метательную машину, которая добрасывала большие камни до самого города и до замка». В ответ осажденные обратились к своему «мастеру по машинам», который построил меньшую машину, но в первый раз пущенный ею камень упал в 12 футах от машины валансьенцев, во второй – камень упал совсем рядом, а в третий раз «она была так хорошо настроена, что поразила валансьенскую, разбив ее на две части»[445]. В том же году при осаде Турне осаждающие располагали восемью метательными орудиями, а осажденные – семью машинами, с помощью которых были убиты только 10 человек. Правда, целью осаждающих было разбить ворота, тогда как осажденные старались прежде всего уничтожить орудия противника[446].

До 1380-х гг. не было никаких признаков упадка метательной артиллерии: архивные документы времен Карла V говорят о сотнях камней для нее[447]. В 1374 г. впечатляющие орудия были сконструированы генуэзцами для осады коннетабля Кипра Жака де Лузиньяна в его замке Лерин. Еще в 1405 г. французы используют метательные орудия (machina jaculatoria) при осаде Мортаня[448]. А в следующем году в Сент-Омере сотня плотников трудилась над постройкой трех больших машин и четырех малых. Примерно в то же время Кристина Пизанская советовала иметь для обороны «четыре камнемета с необходимыми канатами и веревками и большим количеством камней», а для осады – «две больших и две средних машины со всем, что нужно для метания, а также четыре совсем новых камнемета с запасными веревками и прочим на каждую, дабы заменить их, если потребуется»[449]. Поскольку она же говорит о необходимости иметь и много пушек, то можно предположить, что в глазах консультировавших ее специалистов новая артиллерия не исключала, а дополняла старую, несомненно потому, что их результативность считалась различной.

Даже около 1420 г. имеется много указаний на долговременную жизнеспособность требюше. Так, в 1419-1420 гг. жители Орлеана, дабы испытать машину, стоявшую во дворе монастыря Сен-Поль, купили сначала «связку соломы, которую положили в машину», а затем закупили камни[450]. В 1421-1422 гг. правительство Генриха V намеревалось приобрести метательные орудия в Париже[451]. В 1421 г. дофин Карл велел заплатить мастеру из Турени Жану Тибо 160 турских ливров за два камнемета, один из которых должен был метать камни в 400 фунтов, а другой – камни в 300 фунтов[452]. Со своей стороны в 1422 г. Филипп Добрый, проводя кампанию по подавлению в Пикардии последних очагов сопротивления арманьяков, предполагал использовать восемь камнеметов, способных метать снаряды массой от 100 до 300 фунтов[453].

Впоследствии источники, по крайней мере во Франции, упоминают машины этого типа вплоть до 1460 г. Во время отвоевания Нормандии в 1450 г. их использовали то здесь, то там, как, например, при штурме Серой башни Вернея[454]. Но они появлялись уже только эпизодически. Решающий поворот произошел, по-видимому, во второй четверти XV в. Следовало бы, правда, уточнить, характерна ли для других стран Запада та же самая хронология[455].

2. ПОРОХ И ЯДРА

Весьма многочисленные рецепты пороха, сохранившиеся с XIII в., позволяют установить пропорции трех его главных составляющих: селитры, серы и древесного угля.

Если учесть, что современные специалисты считают идеальным состав, содержащий 74,64% селитры, 11,85% серы и 13,51%) древесного угля, то ясно, что вплотную приблизиться к этой цели изготовителям пороха удалось только к концу XV в. Однако заметим, что, во-первых, не известно, какая степень чистоты серы и селитры была достигнута к этому времени, и во-вторых, различные примеры (Франческо ди Джорджо Мартини, Франция ок. 1430 г.) говорят о том, что тогда не всегда стремились использовать самые лучшие смеси, ведь нужно было не допускать разрыва дула и особенно каморы. Только орудия «половинного размера» позволяли увеличивать пороховой заряд и соблюдать оптимальные пропорции.

Качество пороха зависит не только от состава, но и от однородности смеси, степени размола, скорости горения. Кажется, что специалисты позднего Средневековья узнали об этом чисто эмпирическим путем. С середины XIV в. английский рецепт предписывал молоть материалы «на мраморном камне», а затем перемешивать их с помощью тонкой льняной ткани[456]. Позднее стали систематически использовать пороховые мельницы, часто приводимые в движение лошадьми. Кроме того, ввиду неоднородности смеси угля, селитры и серы порох при малейшей тряске расслаивался, и более тяжелая селитра опускалась вниз, а уголь оставался наверху. Поэтому, вероятно, с 1420-1430 гг.[457] началось зернение пороха, который отныне представлял собой маленькие шарики устойчивой структуры, между которыми легко проникал воздух (и кислород) – благодаря этому порох сгорал быстрее. Для зернения пороха нужно было увлажнять его, орошая спиртом, уксусом или «мочой пьющего человека»[458]. Затем порох сушили на солнце или в хорошо натопленном помещении. Трактат того времени так говорит об этом: «Встает вопрос, чем лучше заряжать пушки: зерненым порохом в форме шариков либо комочков или просеянным. Автор отвечает, что фунт зерненого пороха лучше и ценнее трех фунтов просеянного»[459]. С конца XV в. начали различать виды пороха в зависимости от цели его использования. Немного позднее (хронология нуждается в уточнении) стали различать три вида: порох для артиллерийских орудий, порох для аркебуз (на подставке и ручных), затравочный порох[460].

Война в Средние века

Стоимость пороха заметно снизилась с середины XIV в. к началу XVI в. Если исходить из счетной турской монеты, то несколько примеров позволяют понять, что к 1370-1380 гг. фунт пороха стоил 10 турских су. Спустя сорок лет его стоимость снизилась до 5 су. Очередное понижение произошло в последней четверти XV в., стоимость фунта пороха колебалась от 1 су 6 денье до 2 су. А официальный документ начала XVI в. говорит о стоимости в 1 су 8 денье[461]. Также следовало бы узнать, почему стало возможным такое понижение стоимости пороха? В любом случае, на протяжении XIV-XV вв., вопреки возможным ожиданиям, селитра, производившаяся на месте, по-видимому, стоила заметно дороже серы, хотя последняя для большей части Запада была импортным товаром. В Нидерланды, например, серу привозили из Италии, выгружали главным образом в Брюгге (позднее в Антверпене) и продавали вполовину дешевле селитры или в натуральном виде («soufre vif»), или в дробленом («en roc»), или прессованной в брикеты («en canne»)[462].

Еще труднее узнать цену ядер и понять, привел ли к экономии отказ от каменных ядер в пользу литых. Вот несколько общих данных по этому поводу:

– в 1415 г. 260 каменных ядер стоят 5 турских денье за штуку, а 130 более мелких ядер продаются по 2 денье[463];

– в 1420-1421 гг. камень для большой бомбарды добывается «в карьере Иври, в одном лье от Парижа вверх по течению реки», и цена за одно ядро поднялась до 8 парижских су[464];

– в 1478 г. 300 «больших каменных ядер» стоят 36 турских ливров, значит цена одного ядра – около 2 су 2 денье[465];

– в 1480 г. 200 каменных ядер для трех бургундских пушек обходятся в 3 турских су за штуку, а 400 более мелких ядер стоят по 2 су и 4 денье[466].

Что касается «железных литых» ядер, то, когда указывается общая масса, сведения о них более ясные. В 1478 г. припасы для большой кулеврины, называвшейся «Управительницей», стоили примерно 5 турских су за ядро, а по весу – 4-5 денье за фунт. Спустя два года – 6 денье за фунт; при Франциске I цена, кажется, сократилась наполовину[467].

3. РОЛЬ ОГНЕСТРЕЛЬНОЙ АРТИЛЛЕРИИ В ПОЛЕВЫХ СРАЖЕНИЯХ

По единодушному свидетельству «Хроники» Виллани, «Больших французских хроник» и «Хроник» Фруассара при Креси (1346 г.), англичане, несомненно, «дали несколько выстрелов из пушек, установленных на поле боя, чтобы напугать генуэзцев»[468]. Ожидаемый эффект, видимо, был преимущественно психологическим. Но это единственное свидетельство, и только в 1380-х гг. можно найти новые упоминания об артиллерии на полях сражений. В битве при Беверхуцфельде 3 мая 1382 г. между брюггцами и гентцами последние имели в «войсковых порядках» так называемых «наглецов», о которых Фруассар пишет, что это были высокие двух– или четырехколесные обитые железом тележки, спереди снабженные железными пиками и несущие по три или четыре небольших пушки. Из этих орудий, которых было около трехсот, гентцы «сделали» одновременный залп[469]. В Италии первое несомненное свидетельство использования артиллерии на поле боя датируется временем сражения при Кастаньяро (1387 г.), когда командующий падуанской армией Джон Хоквуд расставил в засаде пушки против сил Вероны[470]. Двумя годами раньше пушки были применены на Пиренейском полуострове в битве при Алжубарроте, прежде всего кастильцами. Однако еще и в 1408 г. в Отейском сражении льежцы открыли огонь из пушек, «огнем <...> полевой артиллерии из-за слишком медленной стрельбы не удалось остановить (противника. – Примеч. пер.)[471].

Даже во второй половине XV в. пушки только эпизодически использовались в полевых сражениях. Приведем несколько примеров. Во время битвы при Кастильоне, 17 июня 1453 г., французы осаждали город, который защищали англичане под командованием Тальбота. В соответствии с распространенной тактикой, осаждающие устроили «укрепленный лагерь в поле», где можно было бы укрыться. Тальбот имел неосторожность атаковать его, и тогда в дело вступила французская батарея под командованием опытного канонира Жиро де Самена: «Он нанес им большой урон, ибо каждый его выстрел укладывал замертво пятерых или шестерых человек»[472]. Вот еще одно военное столкновение, при Брюстеме 28 октября 1467 г. Авангард бургундских сил состоял из конных лучников, пикинеров и артиллерии, а передовой отряд льежцев с пушками и кулевринами засел на подступах к деревне Брюстем, под прикрытием изгородей, рвов, болота и высокого палисада. «Сражение начинается артиллерийской дуэлью. Бургундцы <...> подводят свои орудия ко рвам, размещая их в четырех или пяти местах, и начинают обстреливать льежцев. Те отвечают плотным огнем (известно, что бургундцы выпустили около 70 ядер). Деревья и изгороди мешают стрельбе, однако эти же препятствия неожиданно обеспечивают нападающим прикрытие от огня противника, вынужденного довольствоваться стрельбой наугад, через палисад. Так что в итоге жертв бургундского огня было больше, чем льежского». Затем авангард бургундцев начинает наступление, и льежцы, бросая свои пушки, отступают. Таким образом, артиллерия проявила себя только в начальной дуэли, причем не вся артиллерия – осадные бургундские пушки оставались при арьергарде, охраняемые пикинерами[473].

Добавим, что даже явное превосходство в артиллерии в те времена не было достаточным условием для победы, свидетельством чего являются поражения Карла Смелого при Грансоне и Муртене (1476 г.)[474]. Более того, потери от артиллерийского огня часто бывали совсем небольшими, как в битве при Форново (1495 г.), классически начавшейся несколькими пушечными залпами. Филипп де Коммин, свидетель этой битвы, полагает, что артиллерия с обеих сторон не унесла жизни и десяти человек, тогда как общие потери, по его мнению, составили около 100 человек со стороны французов и примерно 3500 человек со стороны итальянцев[475].

Слабость артиллерии, ее уязвимость были связаны с малой скорострельностью, трудностью перемещения и небольшой дальностью стрельбы. После первого залпа противнику достаточно было броситься вперед, чтобы захватить пушки и заклепать стволы – этот прием известен с начала XV в.[476] Расклепка была делом долгим, и ее можно было произвести только после боя. Отсюда забота о защите артиллерии с помощью временных укреплений (земляные валы, рвы, палисады), для чего привлекалось много пионеров и саперов. Что касается легких орудий (ручные кулеврины, аркебузы), то тактически их использовали так же, как и традиционное стрелковое оружие (луки, арбалеты).

4. ОСАДНАЯ ВОЙНА: АТАКА И ОБОРОНА

Легкие, средние и тяжелые пушки с ранних пор стали включаться в общую диспозицию осад и штурмов укрепленных пунктов. Первый поворотный момент в этом деле пришелся на 1370-1380 гг., второй – на начало XV в. С этого времени достаточно надежные данные позволяют представить, по крайней мере, интенсивность обстрела осаждаемых. Во время осады Маастрихта (24 ноября 1407 г. – 7 января 1408 г.) по городу было выпущено 1514 больших бомбардных ядер, т. е. по 30 ядер в день; в воскресенье 17 октября 1328 г., согласно «Дневнику осады», англичане выпустили по Орлеану 124 «каменных ядра из бомбард и пушек», некоторые массой до 116 фунтов; во время осады Ланьи в 1431 г. только за один день осажденные испытали бомбардировку 412 каменными ядрами; город Динан с 19 до 25 августа 1466 г. «принял» 502 ядра, и около 1200 раз по нему стреляли из серпантин. Родос при осаде в 1480 г. потерпел разрушения от 3500 ядер. Правда, результат обстрела не всегда был успешным; хроники говорят, иногда с удивлением, о почти полной безрезультатности некоторых бомбардировок; в других случаях сообщают о разрушенных зданиях, сожженных кварталах, больших пробоинах в стенах.

Одной из функций артиллерии была защита пионеров и саперов, когда они рыли траншеи, по которым атакующие могли бы добраться до рва и стен. В середине XV в. Жан де Бюэй рекомендовал в этом случае стрелять сначала из бомбард, а затем беспрерывно из средней и легкой артиллерии, и в это время начать штурм. Но поскольку артиллерия била только на очень небольшое расстояние, а значит, оказывалась в пределах досягаемости отрядов осажденных и огня их пушек, ее необходимо было охранять «большими дозорами» и защищать изгородями, фашинами, земляными валами, толстыми деревянными прикрытиями, подчас с подвижными амбразурами.

В самом конце Средневековья благодаря артиллерии стали возможны быстрые, неожиданные и успешные атаки. Такие атаки совершали французы с начала Итальянских войн. Некий флорентиец свидетельствует «Достигнув места, (французы) выпрягают лошадей, разворачивают пушки и начинают постепенно подкатывать их к стенам, до которых могут добраться в тот же день под защитой одних лишь повозок. По стене они бьют из тридцати или сорока орудий, быстро превращая ее в пыль. Французы говорят, что их артиллерия способна пробить брешь в стене толщиной в 8 футов. Хотя каждая брешь небольшого размера, но их много, поскольку ведут стрельбу, не останавливаясь ни на минуту ни днем, ни ночью»[477]. Такие эпизоды, как взятие замка и города Куси в 1487 г., подтверждают слова флорентийца. Позднее вторит ему и Филипп Клевский, который рекомендует устанавливать батареи пушек всего в тридцати или сорока шагах от рва и предлагает делать по сорок выстрелов в день, исходя из темпа стрельбы и количества орудий, можно быстро рассчитать, что за 24 часа (ведь канониры не прекращают работу даже ночью) по вражеской крепости может быть выпущена почти тысяча ядер.

Естественно, что пушки с самого начала стали использоваться и как средство обороны, а искусство фортификации, хоть и с некоторым запозданием, приспосабливалось к артиллерии. Каждый замок и каждый город стремились создать постоянный запас пушек, ядер, пороха, которые дополняли традиционное вооружение. В XV в. власти многих городов содержали одного или нескольких канониров, подобно тому, как они содержали мастера-строителя, часовых дел мастера, иногда врача или хирурга. Размеры артиллерийского арсенала зависели от богатства города, его стратегических интересов и степени предполагаемой опасности.

С середины XIV в. пушки, несомненно, небольшого калибра прочно заняли свое место в обороне замков рядом с арбалетами, камнеметами и другим оружием. Так, в замке Биуль в 1347 г., согласно распоряжению его сеньора Гуго де Кардайака, «ворота напротив площади», среди прочих, должны были защищаться следующим образом: «На первом этаже – два человека, чтобы стрелять из пушек большими каменными ядрами, на втором этаже – два человека, чтобы стрелять из двухфутового арбалета; далее, на стене – два арбалетчика и два человека для стрельбы каменными ядрами величиной с кулак». А в общем оборона замка предусматривала 22 пушки[478].

Спустя целое столетие объектом обстоятельных инструкций стала оборона города Бург-ан-Бресс, которому угрожали войска Людовика XI. Предусматривалось, что заботами капитана города и синдика у каждых из шести ворот города на постоянном месте будут «размещены, поставлены на лафет и нацелены» по две средних пушки (veuglaire и serpentine). У каждой из них, таким образом, должны быть свои «бойница» и направление стрельбы, для чего необходимо было расчистить бульвары и равелины. Кроме того, у ворот намеревались поставить по две тяжелых железных кулеврины и по две латунных, на сей раз подвижных, кулеврины. В башнях предполагалось сделать бойницы по соседству с амбразурами для стрельбы из лука; кажется, некоторые башни приходилось засыпать землей до определенного уровня, «чтобы иметь возможность установить пушки и удобнее было из них стрелять»[479].

В общем, большая часть артиллерии размещалась у ворот как наиболее уязвимых мест и на башнях, которые, следовательно, нужно было усилить[480].

К мысли о бойницах у основания башен и куртин для стрельбы из пушек пришли, вероятно, не ранее конца XIV в. Одним из первых примеров является бойница в помещении опускной решетки Мон-Сен-Мишеля (сделана в 1393 г.)[481]. Позднее они стали обычным делом. В 1417 г. договор о реконструкции ворот замка Ламбаль предусматривал устройство пушечной амбразуры рядом с «бойницей для арбалетчиков»[482]. А вот как описывает в середине XV в. замок Ла Брюйер-Лобеспен в известном «Гербовнике» Гийом Ревель: «Перед его стенами – невысокое заграждение с многочисленными бойницами, коими могут пользоваться как лучники, так и пушкари, поскольку бойницы для этого расширены посредине и приобрели округлое отверстие»[483]. Согласно документу 1473 г., касающегося города Монтивилье, предусматривалось «пробить внизу стены от одной башни до другой бойницы, коих нет»[484]. В 1480 г. в Кодебеке, «чтобы укрепить оборону города и стены со стороны реки Сены», рассматривался вопрос о постройке двух больших башен средней высоты и толщины: одна, со стороны Танкарвиля, позволила бы вести огонь на юг – через Сену, на восток – вдоль стены до следующей башни, на запад – в сторону Танкарвиля и на север – до Гарфлерских ворот, из другой башни возле Руанских ворот следовало «бить» на запад – до первой башни и в других направлениях – до Руанских ворот и в сторону г. Ко. Предполагалось также сделать на уровне рва «воробьи», т. е. низкие укрытия для стрелков[485].

Схожая система обороны была предложена еще в 1461 г. известным специалистом Франсуа де Сюрьенном в проекте фортификации Дижона. В соответствии с этом проектом предусматривались:

а) бойницы наверху и у основания стен Нижние бойницы расположены так, чтобы ядра летели на 3 фута выше бульваров перед рвом, а если края рвов слишком высоки, нужно проделать в них канавы «для наводки и стрельбы пушек»,

б) во рвах низкие башни, не выше 4 футов, округлые спереди и прямолинейные по бокам, отстоящие от стены на 5 м и имеющие спереди, слева и справа три «окна» для кулеврин и серпантин, эти башни, в коих следует видеть низкие укрытия, «воробьи», или, как будут говорить немного позднее, – капониры, расположены так, «чтобы можно было вести прицельную стрельбу из пушек вдоль рва и стен от одной башни до другой»[486].

Поэтому Робер де Бальзак выразил известную идею, когда около 1500 г. рекомендовал «поставить во рву воробьев», дабы «в безопасности стрелять вдоль рва»[487].

На протяжении долгого времени защитники крепости заботились, во-первых, об увеличении толщины стен (рекорд – стены построенного коннетаблем де Сен-Полем около 1470 г донжона замка Ам толщиной 11 м) и устройстве гласиса у их основания, а во-вторых, о размещении легкой артиллерии, чтобы не допустить возможного штурма. Об этом свидетельствуют, например, следующие распоряжения об укреплении Монтюэля в 1443 г. «А также решено сделать гласис вокруг холма, где стоит круглая башня, и устроить бойницы для пушек, чтобы башня и гласис полностью охраняли холм»[488]. Можно сказать, что и бульвар (это слово появилось во Франции в начале XV в.), представлявший собой выдвинутое вперед оборонительное сооружение главным образом перед воротами, заменившее прежний барбакан (лат. propugnacula), вписывался в оборонительную систему. Если принять эту точку зрения, то можно сделать вывод, что сочинение Леона Баттиста Альберти «О строительном деле» (De re aedificatoria) (1440-1450 гг.) весьма традиционно в своих рекомендациях фланкирования и непременного мощного гласиса; то же впечатление производят «Трактат об архитектуре» Филарете (ок. 1460 г.) и соображения Роберто Вальтурио, когда он хвалит пологую форму вала и расположение бойниц крепости Сиджизмондо Малатесты в Римини[489].

Но уже иначе обстояло дело с артиллерийскими башнями (итал. torrioni), где на платформах неподвижно устанавливались пушки большого калибра; на самом деле эти башни должны были быть более приземистыми, поэтому появилась идея строить их не выше куртин, дабы облегчить передвижение пушек и обеспечение их припасами; кроме того, мерлоны и амбразуры были заменены бруствером. Возможно, что усовершенствование таких башен, расположенных по углам укреплений, привело к появлению бастиона. Само слово «бастион» – итальянского происхождения, оно встречается с конца XIV в. Сами бастионы появились гораздо позже, и благодаря отнюдь не Леонардо да Винчи и не Франческо ди Джорджо Мартини, а Джулиано де Сангалло (1445?-1516 гг.) (Борго Сан-Сеполькро, проект 1500 г., строительство 1502-1505 гг.; Неттуно, строительство 1501-1503 гг.; Ареццо, проект 1502 г., реализованный в 1503 г.)[490]. Если учесть, что в туже эпоху Неаполитанское королевство, с одной стороны, и Венеция и Ломбардия – с другой, оставались верны традиционным формам укреплений, то следует допустить, что бастион был местным изобретением Центральной Италии. Именно здесь, вероятно, появился настоящий бастион, т. е., согласно классическому определению, опоясанный или прикрытый стеной земляной массив, в плане треугольный, многоугольный или округлый, образующий мощные углы куртин.

Нельзя, однако, исключать того, что бастионы появились в результате трансформации не артиллерийских башен, а бульваров (или равелинов) и даже ложных валов. Бульвары Бонагиля, например, представляют собой прообраз бастиона, как и бульвары-платформы, пристроенные к замку Бреста между 1489 и 1499 г.[491] А круглое и массивное сооружение, возведенное в Меце в 1466 г. напротив Серпенуазских ворот, можно признать «бастионом до появления самого понятия»[492]. Одно из первых употреблений слова «бастион» во французском языке встречается в воспоминаниях Жана Молине об осаде Нейса в 1475 г. По поводу укреплений города Молине говорит о «большом и мощном бастионе, укрепленном траншеями», а также о «другом бастионе <...> удивительно искусно обложенном землей и песком <...>, с прекрасными бойницами и прочими грозными средствами защиты». Третья цитата ясно показывает, что речь идет о специально устроенных бульварах: Нейс, говорит Молине, имеет четыре главных въезда, и у ворот каждого из них имеется «большой, мощный и хорошо обороняемый бульвар в виде бастиона, снабженный всеми военными припасами, главным образом, для стрельбы из пушек»[493].

Чтобы это выяснить, необходимы более глубокие исследования – в частности, смысла, появления и распространения технических терминов, а для этого следует детально изучить в масштабах всего Запада сохранившиеся укрепления, их изображения, а также дидактические трактаты, исторические рассказы и финансовые документы. Тогда, может быть, обнаружится, что примерно в одно и то же время в разных, подчас далеких друг от друга, странах нескольким анонимным мастерам, строителям, или известным архитекторам пришло на ум сделать из крепости не инертную, пассивную массу, а место динамичной обороны, которое обеспечивало возможность при удобном случае перейти к контратаке.

В заключение еще три замечания, позволяющие понять, какое место занимала артиллерия на исходе Средневековья[494].

Прежде всего, новое оружие стало представлять угрозу для жизни воен-нокомандующих и капитанов. Один из первых примеров такой жертвы приводит Фруассар. Говоря об осаде Ипра в 1383 г., он пишет: «Пушечным выстрелом там был убит очень опытный англичанин, оруженосец Луи Лин»[495]. Упомянем далее Луи Павио, убитого при осаде Мелана (1423 г.), графа Солсбери – при осаде Орлеана (1428 г.), графа Арундела (1435 г.), Педро Кастильского (1438 г.), адмирала Прижана де Коэтиви и Тугдуаля Ле Буржуа при осаде Шербура (1450 г.), «доброго рыцаря мессира Жака де Ладена» (1453 г.). Танги дю Шателя (1477 г.), Байара (1524 г.) и Луи де ла Тремуйя (1525 г.). Даже князья и государи не были вне опасности: выстрел из аркебузы, убивший Танги дю Шателя, едва не унес жизнь Людовика XI; в 1465 г. во время сражений под Парижем два ядра французских пушек «попали в комнату, где обедал граф де Шароле, и убили трубача, несшего по лестнице блюдо с мясом»[496]. Теперь о появлении огнестрельного оружия на судах. Согласно договору о фрахте 23 мая 1394 г., каталонский корабль Франческо Фогассо, направлявшийся из Барселоны в Александрию, должен был иметь три бомбарды и 60 каменных ядер[497]; в начале XV в. каждое из 40 «больших судов», которые предполагалось снарядить на помощь флоту Ла-Рошели, должно было быть обеспечено четырьмя «кулевринами» с порохом и свинцовыми ядрами и двумя большими пушками, каждой из которых полагалось 120 каменных ядер и 60 фунтов пороха[498]; в начале XVI в. Филипп Киевский предусмотрел для своего главного судна 19 тяжелых орудий, дюжину фальконетов и неопределенное количество аркебуз и кулеврин[499]. Начиная примерно с 1500 г. артиллерия заняла свое место в арсенале почестей, оказываемых власть имущим. Посетивший в 1496 г. Рим в качестве паломника Арнольд фон Харфф писал о залпе из 200 орудий при въезде папы Александра VI в замок Святого Ангела: «Это было сделано в честь папы, когда он верхом проезжал мост, а когда проезжает кардинал, то в его честь стреляют из трех пушек»[500]. В 1501 г. при приближении короля Людовика XII и эрцгерцога Филиппа Красивого «в знак радости из замка (Амбуаз) был сделан выстрел из нескольких тяжелых орудий»[501].

ГЛАВА VII

ВОЕННОЕ ИСКУССТВО

Долгое время размышления о военном искусстве были уделом историков, которые пытались сравнить Средневековье с античностью и Новым временем. Почти неизбежно они приходили к выводу о посредственности, примитивности, бездарности (и даже отсутствии) военного искусства в Средние века как продуманной, упорядоченной и конституированной системы знаний, приложимых к разным ступеням военной организации в зависимости от их ранга и функций. Многие из этих историков, офицеры действующей армии или запаса, более или менее сознательно исследуя военное искусство с практической, утилитарной точки зрения, применительно к обучению будущих офицеров и преподаванию в военных школах, заключали, что из средневековых кампаний, сражений и осад нельзя извлечь почти ничего поучительного. В общем, в истории военного искусства было отмечено то же явление, что и в истории философии: получалось, что между античностью и Ренессансом пролегает тысячелетняя пустота.

Приведем несколько примеров таких весьма общих рассуждений историков. В статье «Стратегия» Британской энциклопедии признанный английский военный историк Г. Б. Лиддел-Арт, расхвалив выдающиеся стратегические заслуги Ганнибала и Сципиона, выносит суровый приговор западному Средневековью: «Воинский дух западного рыцарства был чужд искусству, хотя смутную бестолковость его деяний и прорезают несколько ярких лучей. Истинное понимание стратегии имел Иоанн Безземельный, а принц Эдуард, будущий Эдуард I, в битве при Ивземе (1265 г.) дал наглядный пример использования центральной позиции для обеспечения мобильности войск». Далее, после почти бесплодных столетий, появился Оливер Кромвель, представляемый как «первый великий стратег эпохи Нового времени»[502]. Схожее суждение выносит и Р. Ван Оверстретен, когда характеризует Средневековье следующим образом: «Ставшая многочисленной кавалерия играет главную роль. Сеньор носит полный доспех и имеет прекрасную лошадь. Вся жизнь его проходит в седле и при оружии; война – его ремесло, занятие и развлечение. Никогда еще армия не была столь однородной и отборной; и, тем не менее, никогда военное искусство не было столь несовершенным и примитивным, это – блестящее доказательство того, что воинский дух и личная доблесть без хорошей организации и строгой дисциплины ни к чему не приводят <...>. Все сеньоры равны, и никто не согласится сражаться во вторых рядах. Армия выстраивается в одну линию, рыцари беспорядочно бросаются в бой, каждый выбирает себе достойного противника. Сражение представляет собой массу поединков, и командующий армией участвует в нем как простой боец»[503]. И последний диагноз, который сравнительно недавно поставил Эрик Мюрез. Он утверждает, что в Средние века «диспозиции сражений были неопределенны, войсковые соединения тяжеловесны, маневры незначительны, связь между войсками была слабая или вообще отсутствовала <...>. Невозможно переоценить регресс (по сравнению с античностью) кавалерийской тактики, особенно во Франции, где упорно продолжали атаковать „отрядами“ без всякого маневрирования очень узким фронтом <...>. Очень часто в Средние века сражения не имели руководства и выливались в сплошные независимые поединки <...>. Уже не существовало больших смешанных соединений войск, а феодальная раздробленность мало соответствовала широкомасштабным военным расчетам. У военной политики не было иных целей, кроме округления владений, и Европе только дважды представился случай раздвинуть узкие рамки своих амбиций и мечтаний: Каролингская империя <...> и крестовые походы. Распространившиеся повсюду укрепления приобрели настолько важное значение, что вытеснили военную культуру <...>. Все тактическое искусство сводилось к тому, чтобы не атаковать первым, ибо по всеобщему правилу атакующий всегда терпит поражение, поскольку при общем наступлении теряет всякую возможность командовать и совершать маневры в избранном противником и потому неудобном месте»[504].

Однако некоторые последние работы показали, что реальность была более сложной и что вполне возможно: 1) определить несколько очень общих принципов средневековой тактики; 2) выделить кампании, развитие которых предполагало некую направляющую идею, иначе говоря, стратегию; 3) установить достаточно обширный набор решений и приемов, использовавшихся, в зависимости от обстоятельств, в полевых сражениях; 4) допустить, что на ментальном уровне средневековые военные ясно сознавали преимущества, которые могло дать как можно более полное и разнообразное применение практического опыта и теории.

1. ОБУЧЕНИЕ ВОЕННОМУ ИСКУССТВУ

Греко-римская античность создала целый свод военной литературы: от Энея Тактика, предводителя греческих наемников IV в. до н. э., до Вегеция (конец IV или, возможно, середина V в. н. э.)[505], а между ними были Филон Византийский, Герон Александрийский и Фронтин.

На протяжении большей части Средневековья только один из них был довольно широко известен, по крайней мере на Западе, – Вегеций, который в области военного дела был одновременно и главным автором, и главным авторитетом. Отрывки из его произведений включались в разные сборники, его упоминали как в проповедях, так и в духовных трактатах церковные авторы. Когда в XIII в. Винцент из Бове пожелал рассказать о военном искусстве в своем «Большом зеркале» (Speculum majus), то он почти полностью механически переписал трактат «О военном деле» (Epitoma de re militari) Вегеция. To же самое сделали Альфонс X Мудрый (1252-1284 гг.) в «Siete Partidas», Эгидий Римский в «Об управлении государей» (ок. 1280 г.) и Кристина Пизанская в «Рыцарском искусстве». До нас дошли десятки рукописей Вегеция. Они довольно рано был переведены на народные языки: французские переводы были сделаны Жаном де Меном, «Мэтром Ришаром», Жаном Приора и Жаном де Винье; итальянский перевод – Боно Джимабони. Работы Вегеция имелись в библиотеке герцога Эврара Фриульского в IX в.[506], у принца Эдуарда, будущего короля Англии Эдуарда I, в XIII в.[507], у сэра Джона Фастолфа в XV в.[508] Естественно, что его не мог не процитировать Дионисий Картезианец в своем труде «О жизни военных» (De vita militarium)[509], а Кристина Пизанская советовала почитать по крайней мере IV книгу Вегеция «благородной баронессе», которой придется защищать свои земли в отсутствие мужа, отправившегося на войну[510]. Были даже рукописи Вегеция карманного формата[511]. И среди книг, которые Жан Жерсон рекомендовал для библиотеки дофина, упомянуты «Об управлении государей» Эгидия Римского (составной частью ее был Вегеций), сочинение Валерия Максима, «О военных хитростях» (De stratagematibus bellicis) Фронтина и «О военном деле» самого Вегеция[512].

Конкретное влияние этого авторитета определить трудно, поскольку, с одной стороны, армия, которую имеет в виду Вегеций, по своему набору, составу, задачам и даже по самому воинскому духу была глубоко отличной от средневековых армий, а с другой – в большинстве случаев можно только предполагать наличие теоретических знаний у военных предводителей и командующих. Известны лишь редкие случае прямого использования Вегеция с более или менее успешными результатами: в IX в. Рабан Мавр советовал Лотарю I перечитать Вегеция, чтобы оказать сопротивление норманнам[513]; тот же автор составил по Вегецию краткое руководство со своими вставками, где был сделан многозначительный акцент на роль кавалерии[514]. В 1147 г., когда граф Анжуйский Жоффруа Плантагенет осаждал некий замок в долине Луары, он поинтересовался у монахов Мармутье, как изготовить зажигательную бомбу, и она была сделана по рукописи Вегеция и затем использована[515]. Немного позднее о епископе Оксерра Гуго де Нуайе (1183-1206 гг.) писали, что он «с радостью собирал множество рыцарей и охотнее обсуждал с ними военные вопросы, а также часто читал Вегеция, писавшего об этом, и давал рыцарям много наставлений, почерпнутых у него[516]. Во время осады Нейса Карлом Смелым в 1474-1475 гг. один кастильский рыцарь, которого «уважали за большую ловкость и изобретательность», вдохновившись «Вегецием и другими известными, почитаемыми и авторитетными писателями по военному искусству», убедил герцога Бургундского сделать машину под названием «журавль» и набросал на бумаге ее схему; герцог Карл согласился, и была построена машина, своего рода башня на колесах, снабженная лестницей высотой в 60 футов, которую, «наподобие подъемного моста», можно было во время штурма перебросить к стене; но из-за топкого грунта башня увязла в грязи, под смех осажденных[517].

Наряду с Вегецием следует упомянуть и занимавшие более скромное место «Стратагемы» Фронтина, которые были, например, в книжном собрании Никола де Бэ в начале XV в.[518]; их перевели на французский в начале правления Карла VII[519], и позднее Антуан де Ла Саль сделал из них обильные заимствования для своего сборника «Салад»[520].

Средневековье использовало не только античные тексты. Постепенно создавалась собственная литература по военному делу. Примером могут служить уставы духовно-рыцарских орденов, особенно ордена тамплиеров, где даются ценные тактические наставления[521]. В конце XII в. Гиральд Кембрийский, участник похода принца Иоанна против Ирландии (1185 г.), в своем сочинении «Завоевание Ирландии» (Expugnatio Hibernica) указывал, как можно победить ирландцев: «В войне с ирландцами нужно прежде всего следить затем, чтобы кавалерийским эскадронам придавались лучники и со всех сторон отбивали бы ирландцев, ибо те при столкновении с тяжеловооруженными войсками обычно забрасывают их камнями, атакуют и быстро без потерь отступают»[522].

Начиная со второй половины XIII в. появились произведения политико-военной литературы, побуждавшие светских и духовных лидеров западнохристианского мира к возобновлению крестовых походов против неверных. Таково, например, сочинение францисканца Фиденцо Падуанского «Книга о возвращении Святой земли», написанное между 1274 и 1291 г.; на создание этого трактата автора вдохновил папа Григорий X во время II Лионского собора, а преподнесен он был Николаю IV в начале 1291 г., т. е. всего за несколько месяцев до падения Акры. В нем содержится полный план отвоевания Святой земли. В частности, определяется необходимое количество войск, выражается сожаление, что христианский мир не располагает «постоянной, регулярной армией», и выдвигается предположение, что таковая была бы возможна, если бы многочисленные города, епископства и монастыри содержали в Святой земле хотя бы по одному, двум или трем рыцарям. Автор отмечает, что у сарацин, несмотря на их многочисленность, мало отважных воинов и недостаточно больших сильных лошадей, а имеющиеся тем более уязвимы, что, в отличие от западных, не защищены. Поэтому против них нужно проводить решительные атаки с использованием пеших копейшиков, способных, ощетинившись копьями, создавать заграждения, а также конных лучников и арбалетчиков[523]. Еще более полный и детальный план был разработан между 1306 и 1321 г. венецианцем Марино Сануто Торселло, предложившим его папе Иоанну XXII. С удивительной осведомленностью автор указывает маршрут движения и определяет численный состав войск, вооружение, снабжение и финансирование; говорит о военных машинах и предлагает полное географическое описание «Земли обетованной»; определяет, какие меры нужно принять, чтобы избежать прошлых ошибок, как устраивать лагерь, давать сражение и вести осаду; перечисляет множество военных хитростей, почерпнутых из древней и современной истории. Этот предложенный папе план был снабжен четырьмя картами: Средиземного моря, «моря и земли», Святой земли и Египта[524].

По нашему мнению, к тому же типу относится и мемуар XV в., составленный Бертрандоном де Ла Брокьером для бургундского герцога Филиппа Доброго (1432 г.). Изложив тактику турок, справедливо сравниваемую с тактикой парфян и персов, и оценив, что их главной силой являются лучники, а копейщики ничего не стоят, ибо «вооружены так, что пешими не способны выдержать сильной атаки», он переходит к походу, который христиане могли бы организовать против турок, и мечтает о смешанной армии, собравшей все лучшие силы Северной Европы: максимальное число французских тяжелых кавалеристов и стрелков, немецкую знать с пешими и конными стрелками, а также 1000 кавалеристов и 10 000 лучников из Англии. В качестве защитного вооружения достаточны были бы светлые легкие доспехи или полудоспехи, ибо турецкие стрелы бьют не сильно. Конным воинам потребовались бы легкие копья с острыми наконечниками, прочные острые мечи и маленькие топорики; пешим воинам – гвизармы или хорошие острые пики. На случай полевых сражений предусматривался один боевой отряд для центра, тогда как фланги должны были прикрываться авангардом и арьергардом. Стрелков следовало размещать среди других сражающихся, так же как и 2-3 сотни повозок с огнестрельным оружием, которые нужно было бы взять с собой. И, наконец, запрещалось вступать в стычки до начала боя и «гнать» (иначе говоря, преследовать) бегущих в конце боя»[525].

Не забудем и нарративную историческую литературу, содержавшую ценный дидактический материал по военному делу, благодаря чему для какого-нибудь государя или сеньора слушать чтение из Юлия Цезаря, Саллюстия, Валерия Максима, истории крестовых походов, Фруассара или «Больших французских хроник»